Императивное регулирование частных отношений: состояние проблемы
Гражданский кодекс Российской Федерации (далее — ГК РФ) содержит достаточно лаконичное определение императивной нормы. Так, в пункте 1 статьи 422 ГК РФ указано, что договор должен соответствовать обязательным для сторон правилам, установленным законом и иными правовыми актами (императивным нормам), действующим в момент его заключения. Особенности действия императивных норм конкретизированы в пункте 4 статьи 421 ГК РФ, согласно которому условия договора определяются по усмотрению сторон, кроме случаев, когда содержание соответствующего условия предписано законом или иными правовыми актами (статья 422).
Процитированные статьи в целом позволяют сделать вывод, что императивные нормы являются ограничением автономии воли сторон, в том числе принципа свободы договора.
Можно добавить, что гражданское законодательство основывается на признании равенства участников регулируемых им отношений, неприкосновенности собственности, свободы договора, недопустимости произвольного вмешательства кого-либо в частные дела, необходимости беспрепятственного осуществления гражданских прав, обеспечения восстановления нарушенных прав, их судебной защиты (абзац первый пункта 1 статьи 1 ГК РФ). Поэтому императивность нормы, как и любой запрет, должна быть надлежащим образом обоснована с определением границ ее применения. Сказанное подтверждается тем, что гражданские права могут быть ограничены на основании федерального закона и только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства (абзац второй пункта 2 статьи 1 ГК РФ).
Однако иных содержательных положений, раскрывающих порядок выявления императивных норм в регулировании частных отношений, в ГК РФ нет. Это, разумеется, усложняет квалификацию на практике. Сформировать конкретный алгоритм выявления императивных норм гражданского законодательства через призму принципов частного права также достаточно затруднительно без должной интерпретации и конкретизации. Особое значение приобретает не только понимание того, что в диспозитивном по природе гражданском праве запретов по определению не может быть слишком много, а принцип «можно все, что прямо не запрещено» означает, что наличие или отсутствие в норме оговорки «если иное не…» не играет решающего значения для ответа на вопрос, могут ли стороны изменить правило или вообще от него отказаться (диспозитивная норма).
Теория
Доктрина не всегда помогает внести ясность в обозначенный выше вопрос, поскольку использует понятие «императивность» в различных смыслах в зависимости от контекста.
Например, в теории договорного права признается, что «любая диспозитивная норма превращается в императивную исключительно в силу того факта, что стороны не выразили согласия на отступление от нее, предусмотрев в договоре какой-либо иной вариант. <…> С момента заключения договора диспозитивная норма… является таким же абсолютным, не знающим исключений регулятором поведения сторон, как и норма императивная»1. 1 Брагинский М. И., Витрянский В. В. Договорное право. Книга первая: Общие положения. М., 2000. С. 301.
С точки зрения реализации принципа pacta sunt servanda (с латинского — договоры должны соблюдаться) и оценки надлежащего исполнения договора и стабильности отношений приведенное высказывание справедливо. Однако оно не позволяет определить границы усмотрения сторон на момент заключения договора.
Другие исследователи справедливо проводят параллели с европейскими правопорядками и подчеркивают, что стороны — как минимум стороны возмездного договора — вольны определять свои права и обязанности так, как считают нужным, если только их воля не начинает грубо нарушать более важные политико-правовые интересы, принципы права и конституционные ценности. В отсутствие прямого указания в законе на императивный или диспозитивный характер нормы ее природа отнюдь не автоматически считается императивной. Суды посредством толкования определяют императивную или диспозитивную природу норм договорного права, используют методы и системного, и исторического, и целевого (телеологического) толкования, исходят из опровержимой презумпции их диспозитивности, что логично вытекает из общей опровержимой презумпции уважения договорной свободы, а также консенсуса в отношении того, что основная цель всего этого обширного законодательного регулирования содержания договоров состоит не в установлении бесчисленных запретов и ограничений, а во вспоможении обороту путем фиксации диспозитивных правил на случай умолчания сторон2. 2 Карапетов А. Г., Бевзенко Р. С. Комментарий к нормам ГК об отдельных видах договоров в контексте постановления Пленума ВАС РФ «О свободе договора и ее пределах» // Вестник Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации. 2014. № 8.
Опираясь на приоритет автономии воли сторон, сложно спорить с логичностью такой позиции. Однако в настоящее время все еще не потеряло своей актуальности замечание о том, что достаточно острой проблемой национального договорного права является формирование «неверной судебной практики в отношении того, как суд должен определять природу норм, регулирующих права и обязанности сторон договора»3. Подобный подход был исторически обусловлен в «советском гражданском праве в силу доминирования идеологии плановой экономики и принципиального неприятия самой идеи свободы договора… Отказ от признания опровержимой презумпции свободы договора привел и к отказу от признания презумпции диспозитивности норм договорного права. Стало считаться, что любая норма, определяющая права и обязанности сторон договора, априори является императивной, если только законодатель прямо не указал на право сторон согласовать иное»4. 3 Там же. 4 Там же.
На вредоносность для стабильности и предсказуемости гражданского оборота подобной практики было указано и в пункте 5.2.1 раздела II Концепции развития гражданского законодательства Российской Федерации5: «Чтобы не допустить дальнейшего разрушения стабильности гражданского оборота, изменение законодательства должно быть направлено на сокращение легальных возможностей признавать сделки недействительными во всех случаях, когда недействительность сделки как гражданско-правовая санкция является неоправданной и явно несоразмерной характеру и последствиям допущенных при совершении сделки нарушений». Для преодоления неконструктивного подхода в рамках реформы гражданского законодательства в соответствии с положениями пункта 7.1 раздела V названной Концепции были внесены многочисленные изменения в ГК РФ, в том числе применительно к недействительности сделок «перевернута» презумпция, установленная статьей 168 ГК РФ, с ничтожности на оспоримость. 5 Одобрена решением Совета при Президенте Российской Федерации по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства от 07.10.09 // Вестник Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации. 2009. № 11.
Однако накопленный опыт и правовая культура все еще препятствуют эффективному и повсеместному использованию презумпции диспозитивности в гражданско-правовых спорах, особенно в случае с неоднозначными вопросами (см. примеры ниже).
В последнее время в развитие идей о соотношении диспозитивного и императивного в регулировании договорных отношений все чаще обращается внимание на то, что императивное регулирование может быть не только явным, но и подразумеваемым, а правовая оценка должна быть комплексной и осуществляться через призму гражданско-правовых принципов, в частности принципов свободы договора и добросовестности.
«Явный императив в гражданском праве формируется императивными и не измененными (не исключенными) участниками оборота диспозитивными нормами и правовыми обычаями, а также условиями сделок и индивидуальными предписаниями правоприменительных актов. При этом юридические нормы и правовые обычаи, будучи источниками права, образуют явный императив общего характера, в то время как условия сделок и властные предписания всегда строго индивидуальны.
Подразумеваемый императив определяет границы реализации гражданской правосубъектности общим запретом поведения, затрагивающего права или охраняемые законом интересы другого лица (по принципу известной римской максимы „право одного заканчивается там, где начинается право другого“). Рассматриваемым элементом устанавливаются пределы юридической деятельности, нарушение которых, помимо прочего, превращает допустимое по форме поведение в неправомерное по содержанию.
Подразумеваемый императив в отличие от явного императива представлен предельно абстрактной формулой, которая в каждой отдельной ситуации требует истолкования с учетом конкретного проявления (в том числе добросовестного или недобросовестного) данным субъектом предоставленной ему диспозитивной свободы»6. 6 Груздев В. В. Гражданско-правовой универсальный императив // Нотариус. 2019. № 2.
Приведенные выше примеры позволяют заключить, что одной из теоретических проблем является не просто обоснование императивности установленного нормой права правила поведения, в том числе через призму принципов гражданского права и сущности конкретных договорных конструкций, но и отграничение, условно говоря, нормативной императивности от обязательности условий договора, действительность которых стороны не могут ставить под сомнение без достаточных оснований.
Разъяснения Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации
Высший Арбитражный Суд Российской Федерации (далее — ВАС РФ) в постановлении Пленума от 14.03.14 № 16 «О свободе договора и ее пределах» (далее — постановление Пленума ВАС РФ № 16) отреагировал на потребности практики и сформулировал следующий подход к императивному и диспозитивному регулированию договоров, приняв во внимание доктринальные разработки.
Во-первых, ВАС РФ конкретизировал определение императивной нормы, указав на такой ее признак, как наличие явно либо недвусмысленно подразумеваемого запрета на иное поведение. При этом суд обратил внимание на допустимость не только буквального, но, что важно, ограничительного толкования императивного запрета, что вполне соответствует принципу диспозитивности и природе частного права:
«Норма, определяющая права и обязанности сторон договора, является императивной, если она содержит явно выраженный запрет на установление соглашением сторон условия договора, отличного от предусмотренного этой нормой правила (например, в ней предусмотрено, что такое соглашение ничтожно, запрещено или не допускается, либо указано на право сторон отступить от содержащегося в норме правила только в ту или иную сторону, либо названный запрет иным образом недвусмысленно выражен в тексте нормы). Вместе с тем из целей законодательного регулирования может следовать, что содержащийся в императивной норме запрет на соглашение сторон об ином должен толковаться ограничительно (здесь и далее в судебных актах курсив наш. — А. С. и Т. Т.). В частности, суд может признать, что данный запрет не допускает установление сторонами только условий, ущемляющих охраняемые законом интересы той стороны, на защиту которой эта норма направлена» (абзацы первый, второй пункта 2 постановления Пленума ВАС РФ № 16).
Во-вторых, ВАС РФ признал возможность существования подразумеваемо императивных норм гражданского права, но при условии обоснования обусловленности такого запрета целями и существом гражданско-правового регулирования:
«При отсутствии в норме, регулирующей права и обязанности по договору, явно выраженного запрета установить иное, она является императивной, если исходя из целей законодательного регулирования это необходимо для защиты особо значимых охраняемых законом интересов (интересов слабой стороны договора, третьих лиц, публичных интересов и т. д.), недопущения грубого нарушения баланса интересов сторон либо императивность нормы вытекает из существа законодательного регулирования данного вида договора. В таком случае суд констатирует, что исключение соглашением сторон ее применения или установление условия, отличного от предусмотренного в ней, недопустимо либо в целом, либо в той части, в которой она направлена на защиту названных интересов.
При этом, если норма содержит прямое указание на возможность предусмотреть иное соглашением сторон, суд исходя из существа нормы и целей законодательного регулирования может истолковать такое указание ограничительно, то есть сделать вывод о том, что диспозитивность этой нормы ограничена определенными пределами, в рамках которых стороны договора свободны установить условие, отличное от содержащегося в ней правила.
При возникновении спора об императивном или диспозитивном характере нормы, регулирующей права и обязанности по договору, суд должен указать, каким образом существо законодательного регулирования данного вида договора, необходимость защиты соответствующих особо значимых охраняемых законом интересов или недопущение грубого нарушения баланса интересов сторон предопределяют императивность этой нормы либо пределы ее диспозитивности» (абзацы первый — третий пункта 3 постановления Пленума ВАС РФ № 16).
В-третьих, ВАС РФ подчеркнул значимость презумпции диспозитивности любой нормы гражданского законодательства и ее опровержимый характер:
«Если норма не содержит явно выраженного запрета на установление соглашением сторон условия договора, отличного от предусмотренного в ней, и отсутствуют критерии императивности, указанные в пункте 3 названного постановления, она должна рассматриваться как диспозитивная. В таком случае отличие условий договора от содержания данной нормы само по себе не может служить основанием для признания этого договора или отдельных его условий недействительными по статье 168 ГК РФ» (абзац первый пункта 4 постановления Пленума ВАС РФ № 16).
Отвлекаясь от возможной критики последовательности разъяснений ВАС РФ7 и достаточности приведенных в пунктах 2–4 постановления Пленума ВАС РФ № 16 примеров, нельзя не отметить их значимость для формирования современной судебной практики, ориентированной на поддержание презумпции диспозитивности и изыскание аргументов в пользу оценки того или иного правила в качестве императивного. См., например: 7 Например, с позиции приоритета диспозитивности абсолютно нелогичным выглядит помещение разъяснения о презумпции диспозитивности нормы в пункт 4 постановления Пленума ВАС РФ № 16 по остаточному принципу, то есть если не удалось обосновать императивность. Такой подход явно противоположен европейской правовой традиции, с которой отечественный правопорядок имеет много общего.
— постановление Арбитражного суда Московского округа от 07.10.16 по делу № А40-213306/2015 (сославшись на разъяснения, содержащиеся в абзаце третьем пункта 4 постановления Пленума ВАС РФ № 16, суды пришли к выводу о том, что при заключении соглашения стороны «знали все условия этого соглашения и были с ними согласны, с учетом того, что буквальное толкование заключенного соглашения позволяет сделать вывод о том, что подлежащие выплате денежные суммы, поименованные в соглашении неустойкой, не изменяют их сути, которая состоит не в привлечении к ответственности стороны, решившей досрочно отказаться от договора, а устанавливают иной режим последствий отказа от договора в виде выплаты определенной денежной суммы»);
— постановление Арбитражного суда Восточно-Сибирского округа от 19.06.17 по делу № А10-1774/2016 («Пунктом 5 статьи 426 ГК РФ предусмотрено, что условия публичного договора, не соответствующие требованиям, установленным пунктами 2 и 4 этой статьи, ничтожны. Указанные нормы направлены на необходимость обеспечения равенства потребителей соответствующих товаров, работ и услуг в их отношениях с лицом, осуществляющим деятельность на основании публичного договора, и на недопустимость создания для них дискриминационных условий. <…> Запрет на увеличение законной неустойки может быть как прямо выражен в законе, так и следовать из императивного характера нормы права, устанавливающей такую неустойку. <…> Исходя из указанных разъяснений применительно к публичному договору энергоснабжения норму пункта 2 статьи 37 Федерального закона от 26.03.03 № 35-ФЗ „Об электроэнергетике“, устанавливающую законную неустойку за нарушение срока оплаты электрической энергии, несмотря на отсутствие в ней прямо выраженного запрета на увеличение размера законной неустойки, следует рассматривать как императивную и не допускающую возможность такого увеличения, поскольку императивность этой нормы вытекает из существа законодательного регулирования отношений, связанных с договорами энергоснабжения, и обусловлена необходимостью защиты интересов второй стороны публичного договора (потребителя), являющейся слабой стороной»);
— постановление Арбитражного суда Северо-Кавказского округа от 17.07.17 по делу № А32-37974/2016 («Статья 617 ГК РФ не содержит явно выраженного запрета сторонам договора установить иное, законодательное регулирование арендных правоотношений прямо допускает право сторон устанавливать по собственному усмотрению случаи досрочного расторжения договора по требованию арендодателя (пункт 2 статьи 450, статья 619 ГК РФ)… Само по себе отличие условий… спорного договора от нормы статьи 617 ГК РФ не может служить основанием для признания их недействительными (статья 168 ГК РФ)»);
— постановление Арбитражного суда Московского округа от 07.06.18 по делу № А40-51110/2017 (сославшись на статью 431 ГК РФ и разъяснения, приведенные в пункте 4 постановления Пленума ВАС РФ № 16, суд также процитировал пункт 15 постановления Пленума ВС РФ от 22.11.16 № 54 «О некоторых вопросах применения общих положений Гражданского кодекса Российской Федерации об обязательствах и их исполнении» и указал, что «предусмотренное диспозитивной нормой или договором право на односторонний отказ от исполнения обязательства, связанного с осуществлением его сторонами предпринимательской деятельности, или на одностороннее изменение условий такого обязательства может быть обусловлено по соглашению сторон необходимостью выплаты определенной денежной суммы другой стороне обязательства (пункт 3 статьи 310 ГК РФ). Удовлетворяя первоначальный иск и отказывая в удовлетворении встречного иска, суды обеих инстанций исходили из того, что стороны предусмотрели в договоре специальные последствия одностороннего отказа от договора, а именно право клиента на немотивированный односторонний отказ от договора обусловлено необходимостью выплаты определенной денежной суммы исполнителю. Исходя из буквального толкования заключенного между сторонами соглашения, суды пришли к выводу о том, что в данном случае условия договора устанавливают для стороны, решившей досрочно отказаться от договора, не ответственность в виде неустойки (штрафа), а определяют иной правовой режим последствий отказа от договора в виде выплаты определенной денежной суммы (компенсации для второй стороны)»);
— определение Верховного Суда Российской Федерации (далее — ВС РФ) от 24.04.20 № 310-ЭС20-5443 («Разрешая спор, суды, руководствуясь статьями 410, 420, 421 ГК РФ, пунктом 4 постановления Пленума ВАС РФ № 16, установив, что по заключенному между истцом (застройщик) и ответчиком (дольщик) договору долевого участия в строительстве жилого дома дольщиком исполнены обязательства по договору долевого участия путем проведения сторонами зачета взаимных требований, пришли к выводу о частичном взыскании задолженности по договору. Доводы общества о том, что соглашение о зачете взаимных требований не является надлежащим доказательством, является незаключенным, поскольку в нем не указано обязательство, которое подлежит прекращению, и иные доводы жалобы сводятся к несогласию с принятыми по делу судебными актами, выводы судов не опровергают, ранее заявлялись в судах нижестоящих инстанций и получили надлежащую правовую оценку с обоснованием мотивов отклонения»).
Современная практика
Вместе с тем особую сложность до сих пор вызывают случаи, связанные с выявлением пределов усмотрения сторон через призму явного и подразумеваемого императива, а также формирование обоснованной правовой позиции.
Проиллюстрировать сказанное можно, обратившись к двум судебным делам.
Пример № 1. Пределы свободы договора на примере договорного условия о запрете взыскивать штрафы
Судебная коллегия по экономическим спорам ВС РФ в определении от 14.07.20 № 306-ЭС20-23518 (далее — определение ВС РФ от 14.07.20) указала, что договорное условие о невозможности взыскивать штрафы является нарушением пределов свободы договора и потому ничтожно, поскольку освобождает от ответственности за умышленные нарушения. 8 В передаче на рассмотрение надзорной жалобы на указанное определение ВС РФ было отказано определением ВС РФ от 15.12.20 № 376-ПЭК20.
Ряд аргументов ВС РФ, положенных в основу позиции, заслуживает внимания. Вместе с тем некоторые высказывания следует воспринимать только в контексте конкретного спора и вряд ли стоит рассматривать как удачный пример определения пределов свободы договора, который можно было бы использовать в качестве общего правила.
Как следует из обстоятельств дела, спор возник из договора подряда и связан с оценкой договорного условия сторон об освобождении от ответственности. Общество (исполнитель) обратилось в арбитражный суд с требованием о взыскании с компании (заказчика) задолженности по неоплаченным работам, а также процентов за пользование чужими денежными средствами на основании статьи 395 ГК РФ. Ответчик предъявил встречный иск о взыскании неосновательного обогащения и процентов по статье 395 ГК РФ, мотивируя свою позицию тем, что общество пользовалось имуществом — нежилым помещением заказчика без правовых оснований и оплаты.
Суды всех инстанций удовлетворили первоначальный иск в части требования уплаты основного долга, в удовлетворении остальных требований, включая встречный иск, отказали. Суды посчитали, что при рассмотрении спора необходимо принимать во внимание буквальное значение условий договора, согласно пункту 4.8 которого в случае несвоевременной оплаты выполненных работ исполнитель не вправе предъявлять заказчику штрафные санкции. На основании пункта 1 статьи 421 ГК РФ о свободе договора суды пришли к выводу, что сторонами не согласованы условия об ответственности заказчика в случае несвоевременной оплаты выполненных исполнителем работ, в связи с чем отказали во взыскании с заказчика процентов за пользование чужими денежными средствами по статье 395 ГК РФ.
Определением ВС РФ от 14.07.20 судебные акты в части отказа во взыскании процентов по статье 395 ГК РФ были отменены по следующим мотивам.
1. Нарушение денежного обязательства влечет применение мер ответственности, в том числе статьи 395 ГК РФ.
ВС РФ указал, что «ненадлежащее исполнение обязательств влечет для должника негативные последствия. Целью применения гражданско-правовой ответственности является восстановление имущественных потерь кредитора, возникших в связи с нарушением должником своих обязательств. В случае неисполнения денежного обязательства мерой ответственности может выступать взыскание процентов за пользование чужими денежными средствами, начисленных на сумму долга. Такой способ защиты прав кредитора предусмотрен положениями пункта 1 статьи 395 ГК РФ».
2. По общему правилу взыскиваются либо договорная неустойка, либо проценты по статье 395 ГК РФ.
ВС РФ сослался на то, что «по общему правилу если в договоре содержится условие о том, что за нарушение денежного обязательства начисляется неустойка, то кредитор имеет право на взыскание с должника именно договорной неустойки, при этом проценты за пользование чужими денежными средствами не подлежат взысканию (пункт 4 статьи 395 ГК РФ)».
3. Природу статьи 395 ГК РФ следует оценивать через призму правил о неустойке.
Далее ВС РФ сослался на пункт 1 статьи 330 ГК РФ о том, что «размер неустойки, суммы, которую должник обязан уплатить кредитору в случае неисполнения или ненадлежащего исполнения обязательства, устанавливается договором сторон или определяется законом. Стороны соглашения обладают диспозитивными полномочиями при определении размера неустойки. Размер процентов, предусмотренных статьей 395 ГК РФ, определяется ключевой ставкой Банка России, действовавшей в соответствующие периоды. При этом предусмотрено, что эти правила применяются, если иной размер процентов не установлен законом или договором».
4. Основанием взыскания процентов по статье 395 ГК РФ является денежный характер частных отношений.
Со ссылкой на пункт 37 постановления Пленума ВС РФ от 24.03.16 № 7 «О применении судами некоторых положений Гражданского кодекса Российской Федерации об ответственности за нарушение обязательств» (далее — постановление Пленума ВС РФ № 7) ВС РФ напомнил, что «проценты, предусмотренные пунктом 1 статьи 395 ГК РФ, подлежат уплате независимо от основания возникновения обязательства (договора, других сделок, причинения вреда, неосновательного обогащения или иных оснований, указанных в ГК РФ). Применение положений статьи 395 ГК РФ в конкретных спорах зависит от того, являются ли спорные имущественные правоотношения гражданско-правовыми, а нарушенное обязательство — денежным (определение Конституционного Суда Российской Федерации от 19.04.01 № 99-О)».
5. Пределы свободы договора обусловлены запретом грубого нарушения баланса интересов сторон.
Описав общие положения пункта 1 статьи 421 ГК РФ о свободе договора, которая «включает в себя свободу заключать или не заключать договор, свободу выбирать вид заключаемого договора (включая возможность заключения смешанного или непоименованного договора), свободу определять условия договора по своему усмотрению», ВС РФ сделал вывод: «…юридическое равенство сторон предполагает, что подобная свобода договора не является абсолютной и имеет свои пределы, которые обусловлены в том числе недопущением грубого нарушения баланса интересов участников правоотношений».
6. ВС РФ подтвердил значимость концептуального постановления Пленума ВАС РФ № 16 и указал на обусловленность предела диспозитивности существом законодательного нормирования.
Со ссылкой на пункт 3 постановления Пленума ВАС РФ № 16 ВС РФ указал на необходимость при оценке и толковании условий договора учитывать существо нормы и цели законодательного регулирования, чтобы «определить пределы диспозитивности, в рамках которых в договоре может быть установлено условие об освобождении заказчика от предъявления к нему исполнителем штрафных санкций в случае несвоевременной оплаты оказанных услуг».
7. Сторонам не предоставлена безграничная свобода на исключение положений статьи 395 ГК РФ в случае наличия умышленной вины.
ВС РФ не согласился с правильностью толкования договорного условия нижестоящими инстанциями, которые «ссылались на правовые позиции, изложенные в пункте 1 постановления Пленума ВАС РФ № 16, полагая, что стороны вправе исключить применение диспозитивной нормы к их правоотношениям, что также исключает применение ответственности, предусмотренной статьей 395 ГК РФ». Основу несогласия составил аргумент об отсутствии «достаточных оснований полагать, что заказчик обладает безграничной свободой усмотрения при формулировании им в договоре условия о собственной ответственности».
Поэтому ВС РФ указал, что «в договоре подряда не может быть условия о полном освобождении заказчика от ответственности за нарушение им собственных обязательств (в том числе за просрочку оплаты) по его же умышленной вине. Данный вывод основан прежде всего на категоричном запрете на заключение предварительного соглашения об устранении или ограничении ответственности за умышленное нарушение обязательства, установленном в пункте 4 статьи 401 ГК РФ».
8. Свобода договора несовместима с умышленной виной.
В итоге ВС РФ указал, что «исключение ответственности должника за неисполнение денежного обязательства, предусмотренной положениями пункта 1 статьи 395 ГК РФ, в случае умышленного нарушения не может быть обосновано принципом свободы договора, поскольку наличие такого преимущества у одной из сторон договора грубо нарушает баланс интересов сторон, ведь в таком случае исполнитель не получает своевременного вознаграждения за оказанные услуги, однако заказчик не несет никакой имущественной ответственности за время просрочки».
9. Противоположностью умышленной вины является минимальная степень заботливости и осмотрительности.
ВС РФ со ссылкой на пункт 7 постановления Пленума ВС РФ № 7 указал, что «отсутствие умысла доказывается лицом, нарушившим обязательство (пункты 1 и 2 статьи 401 ГК РФ). Например, в обоснование отсутствия умысла должником, ответственность которого устранена или ограничена соглашением сторон, могут быть представлены доказательства того, что им проявлена хотя бы минимальная степень заботливости и осмотрительности при исполнении обязательства».
10. ВС РФ сформулировал правило о недопустимости договорных условий об исключении/ограничении ответственности по умолчанию.
С учетом изложенных выше аргументов ВС РФ указал, что «условие об исключении ответственности заказчика за просрочку оплаты оказанных ему услуг должно признаваться ничтожным (в случае, если заказчик полностью освобождается от какой-либо ответственности) либо толковаться ограничительно в системной взаимосвязи с положениями пункта 4 статьи 401 ГК РФ как не подлежащее применению к случаям умышленного нарушения заказчиком своих обязательств».
Поэтому, по мнению ВС РФ, «пункт 4.8 договора не подлежит толкованию как освобождающий заказчика от ответственности в виде взыскания процентов за пользование чужими денежными средствами, предусмотренных пунктом 1 статьи 395 ГК РФ, за нарушение сроков оплаты оказанных услуг. Судами не исследовались обстоятельства и не оценивались доказательства надлежащей степени заботливости и осмотрительности заказчика при исполнении обязательств по оплате. При таких обстоятельствах у судов не имелось оснований для вывода о неприменении к заказчику мер гражданско-правовой ответственности в виде взыскания процентов за пользование чужими денежными средствами».
Если рассматривать позицию ВС РФ, изложенную в определении от 14.07.20, по частям, то с отдельно взятыми суждениями стоит согласиться.
Например, сложно спорить с тем, что ответственность в гражданских правоотношениях выполняет компенсаторную функцию и позволяет пострадавшей стороне воспользоваться правом потребовать компенсации/заглаживания причиненных «неудобств».
О правовой природе неустойки (статья 330 ГК РФ) и процентов по статье 395 ГК РФ в доктрине существуют споры, но, если отвлечься от нюансов, можно согласиться с тем, что проценты по статье 395 ГК РФ вполне похожи на универсальную законную неустойку за нарушение любого денежного обязательства. В этом смысле основанием возникновения денежного требования могут послужить разные обстоятельства действительности.
Свобода договора в частности и автономия сторон частных отношений вообще не беспредельны, что обусловлено в первую очередь ограниченностью природы любой свободы (свобода/право одного заканчивается там, где начинается свобода/право другого). Совокупность принципов гражданского права обеспечивает необходимую систему сдержек и противовесов. Так, принцип свободы договора ограничен принципом добросовестности. Эта идея закреплена в общем виде в пунктах 3, 4 статьи 1 ГК РФ, которая не только требует добросовестности при осуществлении любых прав и исполнении обязанностей, но и запрещает извлекать преимущества из любого недобросовестного поведения. Частным примером подобного баланса выступают положения статьи 434.1 ГК РФ о преддоговорной ответственности, согласно которым нарушением считаются любые виды недобросовестного ведения переговоров.
Однако любое ограничение является исключением из общего правила о свободе договора. Поэтому если полагаться на смысл правового регулирования для целей толкования договора, то необходимо не подменять понятия в контексте конкретных обстоятельств спора. В частности, в сформулированной ВС РФ позиции ряд обстоятельств вызывает вопросы.
Во-первых, в спорном договорном условии, как следует из изложенных обстоятельств дела, говорится только о невозможности взыскивать штрафы. О запрете требовать возмещения убытков в нем указания нет. Вместе с тем именно возмещение убытков является общей мерой ответственности (статьи 15, 393 ГК РФ) и всегда позволяет обеспечить необходимое воздействие на нарушителя обязательства, если потерпевший решит таким правом воспользоваться (статья 9 ГК РФ). Договорная неустойка и проценты по статье 395 ГК РФ, особенно в контексте позиции ВС РФ, который рассматривает статью 395 ГК РФ через положения о неустойке, являются специальными мерами ответственности.
Поэтому достаточно сомнителен общий посыл ВС РФ о том, что исключение договорным условием возможности взыскивать штрафы вообще освобождает от ответственности.
Равным образом, как следует из материалов дела, в договорном условии ничего не говорилось о том, освобождается ли сторона от ответственности в том числе в случае умышленного нарушения обязательства. Соответственно, постановка вопроса об умысле в конкретном споре являлась следствием толкования договорного условия. Однако из обстоятельств дела не следует, что потребность в таком расширительном толковании существовала.
Во-вторых, ВС РФ обращает особое внимание на ничтожность спорного договорного условия. Однако для обоснования ничтожности всего договорного условия требуются серьезные доказательства, поскольку согласно пункту 1 статьи 168 ГК РФ общим правилом является оспоримость сделки и, как следствие, части сделки (договорного условия). Как указывалось выше, в контексте проблемы соотношения диспозитивного и императивного регулирования договоров для ничтожности необходимо прямое указание закона либо установление посягательства на публичный интерес или интересы третьих лиц (см. абзац второй пункта 2 статьи 1, пункт 1 статьи 422 ГК РФ, пункты 2, 3 постановления Пленума ВАС РФ № 16). Однако из обстоятельств дела не очевидно, что именно послужило поводом для выявления такого посягательства в спорном условии о запрете в конкретных частных отношениях взыскивать штрафы.
Нельзя не отметить, что применительно к ситуациям освобождения договором от ответственности о ничтожности договорного условия в ГК РФ говорится только в тех случаях, когда а) заранее заключено соглашение об устранении или ограничении ответственности за б) умышленное нарушение обязательства (пункт 4 статьи 401 ГК РФ).
Таким образом, положения пункта 4 статьи 401 ГК РФ являются примером явного императивного запрета, если следовать логике разъяснений, содержащихся в пункте 2 постановления Пленума ВАС РФ № 16. Как следствие, положения пункта 4 статьи 401 ГК РФ являются исключением из принципа свободы договора, поэтому они не толкуются расширительно. Это, на наш взгляд, означает, что если в договорном условии в конкретном договоре прямо не говорится, что «не допускается взыскивать штрафы за умышленное нарушение договорного обязательства», то автоматическое применение пункта 4 статьи 401 ГК РФ к оценке действительности любого договорного условия, освобождающего от ответственности, сомнительно. Поскольку иначе любое условие о любом ограничении ответственности (что является распространенной практикой, особенно в корпоративных отношениях) по умолчанию становится ничтожным. Однако такой вывод абсурден. Тем более что закон запрещает именно заранее заключать только соглашения об освобождении от ответственности за умышленное нарушение. Соответственно, заключение соглашения об освобождении от ответственности за совершение умышленного нарушения после факта нарушения вполне допустимо и, опять же, согласуется с логикой разъяснений пункта 2 постановления Пленума ВАС РФ № 16 о том, что императивные запреты могут толковаться ограничительно.
В-третьих, принцип добросовестности может быть мерилом подразумеваемого императива в договорном регулировании, когда запрещается извлечение преимуществ из недобросовестного поведения (см. пункт 4 статьи 1 ГК РФ, приведенные выше примеры из доктрины и разъяснения, содержащиеся в пункте 3 постановления Пленума ВАС РФ № 16, а также описываемый ниже пример № 2). При всей оценочности содержания принципа добросовестности, который ограничивает свободу договора, стандарт его толкования в теории и на практике сформирован. Это оценка последовательности поведения, сопоставление анализируемого события/условия с типичным обстоятельством и поведением.
В частности, в абзацах втором, третьем пункта 1 постановления Пленума ВС РФ от 23.06.15 № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» указано, что «согласно пункту 3 статьи 1 ГК РФ при установлении, осуществлении и защите гражданских прав и при исполнении гражданских обязанностей участники гражданских правоотношений должны действовать добросовестно. В силу пункта 4 статьи 1 ГК РФ никто не вправе извлекать преимущество из своего незаконного или недобросовестного поведения. Оценивая действия сторон как добросовестные или недобросовестные, следует исходить из поведения, ожидаемого от любого участника гражданского оборота, учитывающего права и законные интересы другой стороны, содействующего ей, в том числе в получении необходимой информации. По общему правилу пункта 5 статьи 10 ГК РФ добросовестность участников гражданских правоотношений и разумность их действий предполагаются, пока не доказано иное».
То есть с точки зрения принципа добросовестности любое договорное условие должно оцениваться на предмет допустимости отклонения от любого другого похожего, типичного, стандартного условия. А для этого должен задаваться вопрос: как поступил бы на месте спорящих сторон любой другой разумный участник оборота? Является ли типичным включение в договор условий об освобождении от ответственности?
В этом смысле предложенный ВС РФ в определении от 14.07.20 критерий отклонения — «грубое нарушение баланса интересов сторон» — вряд ли удачен, поскольку что именно грубо нарушает баланс интересов в договорном условии о запрете взыскивать штрафы, оценить сложно. Это тем более так, если учесть, что для опровержения умышленной вины, по мнению ВС РФ, достаточно доказать, что была какая-то минимальная степень заботливости и осмотрительности.
Подводя итог анализу правовой позиции ВС РФ, изложенной в определении от 14.07.20, следует признать, что суд совершенно справедливо обратил внимание на то, что свобода договора не является безграничной. В этом ключе в целом можно поддержать идею ВС РФ о том, что «условие об исключении ответственности заказчика за просрочку оплаты оказанных ему услуг должно признаваться ничтожным (в случае, если заказчик полностью освобождается от какой-либо ответственности) либо толковаться ограничительно в системной взаимосвязи с положениями пункта 4 статьи 401 ГК РФ как не подлежащее применению к случаям умышленного нарушения заказчиком своих обязательств». (Собственно, на это обращается внимание и в определении ВС РФ от 15.12.20 № 376-ПЭК20, которым было отказано в передаче надзорной жалобы на определение ВС РФ от 14.07.20 на рассмотрение: «Руководствуясь статьями 330, 395, 401, 421 ГК РФ, разъяснениями, изложенными в пункте 3 постановления Пленума ВАС РФ № 16, пункте 37 постановления Пленума ВС РФ № 7, Судебная коллегия пришла к выводу о необходимости признания ничтожным условия о полном исключении ответственности заказчика за просрочку оплаты оказанных ему услуг либо толкования такого условия ограничительно в системной взаимосвязи с положениями пункта 4 статьи 401 ГК РФ как не подлежащего применению к случаям умышленного нарушения заказчиком своих обязательств. <…> Учитывая, что при рассмотрении дела судами не исследовались обстоятельства и не оценивались доказательства надлежащей степени заботливости и осмотрительности заказчика при исполнении обязательств по оплате, Судебная коллегия, не обладающая названными полномочиями, направила дело в отмененной части на новое рассмотрение в суд первой инстанции». — Прим. авт.)
Однако принципиальные возражения вызывает применение такого толкования автоматически к любым договорным условиям, исключающим или ограничивающим ответственность.
Обусловлено это тем, что пункт 4 статьи 401 ГК РФ является примером явно императивной нормы, которая не должна толковаться расширительно. Равным образом сфера применения императивной нормы строго ограничена. Как следствие, любое договорное условие без достаточных оснований не должно, так сказать, «заодно» проверяться на соответствие конкретной императивной норме, если для этого нет повода в каждом конкретном случае.
Иначе говоря, если в споре не ставится вопрос о самом факте умышленного нарушения обязательства и последующего обращения к договорному условию об освобождении от ответственности, то нет оснований рассматривать такое договорное условие как априори ничтожное из-за системной связи с императивной нормой ГК РФ, относящейся к вопросу, который затронут в соответствующем договорном условии. Собственно в этом и заключается баланс пункта 4 статьи 421 ГК РФ (свобода договора) и статьи 422 ГК РФ (ограничение свободы договора императивными нормами), если рассматривать его через призму опровержимой презумпции диспозитивности.
Кроме того, ненадлежащая реализация условия (например, обращение к нему для целей освобождения от умышленной вины) еще не означает саму ничтожность условия как такового. Аналогичным образом без прямого указания в договоре на запрет привлечения к ответственности за умышленную вину сложно заподозрить стороны в заключении ничтожного условия об автоматическом освобождении именно от ответственности за умышленное нарушение, которое заранее оговорено. Особенно учитывая, что вопрос форм вины в гражданском праве не разработан, поскольку обычно для привлечения к ответственности на началах вины ее форма не имеет значения, если только не установлены исключения (например, как при взаимодействии источников повышенной опасности), а большинство участников гражданского оборота являются предпринимателями и вообще несут ответственность на началах риска.
Пример № 2. Ничтожность договорного условия, на основании которого клиент фактически оплачивает выполнение банком публичных функций контроля, еще и по «недобросовестному» тарифу
В пункт 4 Обзора судебной практики Верховного Суда Российской Федерации № 1(2021), утвержденного Президиумом ВС РФ 7 апреля 2021 года (далее — Обзор ВС РФ), включена правовая позиция Судебной коллегии по гражданским делам ВС РФ, сформулированная в определении от 30.06.20 по делу № 5-КГ20-54-К2, 2-4461/2019: «Условие договора банковского счета о совершении банком за повышенную плату операции с денежными средствами клиента, являющейся сомнительной в соответствии с законодательством о противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, и финансированию терроризма, противоречит существу законодательного регулирования и является ничтожным.
Осуществление кредитной организацией публичной функции контроля не может использоваться в частноправовых отношениях в качестве способа извлечения выгоды в виде повышенной платы за совершение такого рода операций».
Как следует из обстоятельств дела, спор возник из договора банковского счета и связан с оценкой договорного условия о взыскании банком повышенной комиссии за отдельные банковские операции.
В частности, между клиентом и банком был заключен договор банковского счета, согласно которому на имя клиента был открыт текущий счет в российских рублях для осуществления расчетно-кассового обслуживания, не связанного с осуществлением клиентом предпринимательской деятельности, в соответствии с действующими на день проведения операций по счету тарифами банка. Согласно тарифам комиссионного вознаграждения за услуги банка по расчетно-кассовому обслуживанию за перевод денежных средств по поручению физического лица взималась комиссия в размере 1% от суммы, не менее 100 рублей и не более 1500 рублей. Примечанием к указанным тарифам было предусмотрено, что при выявлении обстоятельств, дающих основание полагать, что операции по счету клиента несут репутационный риск для банка, банк имеет право в одностороннем порядке установить тариф за совершение любых операций (кроме платежей в бюджет) в размере 10% от суммы операции.
Впоследствии с расчетного счета банка на счет клиента в банке были зачислены денежные средства в размере более 5 миллионов рублей по договору купли-продажи. В связи с выявлением банком обстоятельств, дающих основание полагать, что операции по счету клиента несут репутационный риск для банка, банк уведомил истца об установлении комиссии за совершение всех приходных и расходных операций (кроме платежей в бюджет) в повышенном размере. Далее по мотивам репутационного риска банком было отказано клиенту в совершении каких-либо операций по его счету, за исключением возврата денежных средств в банк плательщика с одновременным повышением комиссии за операцию по переводу денежных средств по поручению физического лица с 1% до 10% от суммы проведения операции.
В итоге банк произвел списание комиссии в размере более 500 тысяч рублей (10%) за операцию по возврату денежных средств по указанному договору купли-продажи в связи с закрытием счета.
Списание комиссии в размере 10%, а не 1% клиент посчитал неправомерным и уступил истцу в данном споре право требования возврата излишне списанной банком комиссии, а также процентов за пользование чужими денежными средствами и потребительского штрафа за неудовлетворение в добровольном порядке требований потребителя в размере 50% от взысканной судом суммы.
Все нижестоящие инстанции в удовлетворении иска отказали, поддержав вывод суда первой инстанции о том, что действия банка закону не противоречат и основаны на положениях статьи 848 ГК РФ и Федерального закона от 07.08.01 № 115-ФЗ «О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, и финансированию терроризма» (далее — Закон № 115-ФЗ) и, как следствие, «соответствуют условиям договора банковского счета, заключенного между клиентом и банком, условиям договора комплексного обслуживания юридических лиц, индивидуальных предпринимателей и физических лиц в банке, а также примечанию к тарифам комиссионного вознаграждения за услуги по расчетно-кассовому обслуживанию».
Судебная коллегия по гражданским делам ВС РФ отправила дело на новое апелляционное рассмотрение, указав на следующие ошибки, допущенные нижестоящими судами:
1) судами не дана оценка действительности примененного ими договорного условия, изложенного в примечании к тарифам, на предмет соответствия перечисленным положениям закона;
2) осуществление банком функций контроля в целях противодействия легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, и финансированию терроризма производится в публичных интересах, во исполнение обязанностей, возложенных федеральным законом и принятыми в соответствии с ним нормативными актами, а не на основании договора с клиентом;
3) осуществление кредитной организацией указанной выше публичной функции не может использоваться в частноправовых отношениях в качестве способа извлечения выгоды за счет клиента в виде повышенной платы за совершение операций с денежными средствами, которые кредитной организацией признаны сомнительными, поскольку это противоречит существу правового регулирования данных отношений и не предусмотрено ни Законом № 115-ФЗ, ни иными нормативными актами. В частности, Закон № 115-ФЗ, устанавливая специальные правовые последствия выявления кредитными организациями сомнительных операций в случае непредставления клиентами документов в их обоснование, не содержит норм, позволяющих кредитным организациям в качестве меры противодействия легализации доходов, полученных преступным путем, устанавливать специальное комиссионное вознаграждение;
4) возложение на клиента банка расходов по проведению данного контроля, в том числе путем установления специального тарифа при осуществлении банковских операций в зависимости от того, являются или не являются они следствием такого контроля, недопустимо, в том числе ввиду положений пунктов 3 и 4 статьи 1 ГК РФ.
Свою позицию ВС РФ подкрепил цитатами пункта 2 статьи 168 ГК РФ и ссылкой на пункт 74 постановления Пленума ВС РФ от 23.06.15 № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации», в котором разъяснено, что договор, условия которого противоречат существу законодательного регулирования соответствующего вида обязательства, может быть квалифицирован как ничтожный полностью или в соответствующей части, даже если в законе не содержится прямого указания на его ничтожность.
Развивая позицию, изложенную в пункте 4 Обзора ВС РФ, можно добавить следующее.
Во-первых, способ согласования тарифов не превращает их в нечто абсолютно самостоятельное по отношению к индивидуально согласованным договорным условиям. Поэтому ссылка на тарифы как самостоятельное условие и отделение их от оценки конкретного договорного условия в конкретном договоре вряд ли соответствуют логике возникновения договорного обязательства. Равным образом это позволяет задуматься в целом о практике банков по формулированию тарифов и задаться вопросом, не являются ли ничтожными соответствующие условия во всех иных договорах банка.
В пункте 43 постановления Пленума ВС РФ от 25.12.18 № 49 «О некоторых вопросах применения общих положений Гражданского кодекса Российской Федерации о заключении и толковании договора» указано, что интерпретация условий договора должна осуществляться в системной взаимосвязи с основными началами гражданского законодательства, закрепленными в статье 1 ГК РФ, другими положениями ГК РФ, законов и иных актов, содержащих нормы гражданского права (статьи 3, 422 ГК РФ). Условия договора подлежат толкованию таким образом, чтобы не позволить какой-либо стороне договора извлекать преимущество из ее незаконного или недобросовестного поведения (пункт 4 статьи 1 ГК РФ). Толкование условий договора осуществляется с учетом цели договора и существа законодательного регулирования соответствующего вида обязательств.
На необходимость учета цели договора указано и в статье 431 ГК РФ, посвященной толкованию договоров. Несмотря на то что банки осуществляют в силу закона отдельные публичные функции, цель договора банковского счета (расчетно-кассовое обслуживание клиента) не меняется (статья 845 ГК РФ).
Во-вторых, то, что банк одновременно выступает в нескольких правовых статусах (орган контроля, участник гражданских правоотношений), обусловлено его специальной правоспособностью (отличающей его от иных коммерческих юридических лиц). А это — лишний повод для разграничения предмета анализа, то есть договорных условий, к которым применимы принципы свободы договора и диспозитивности, и императивных норм иной отраслевой принадлежности (Закон № 115-ФЗ, положения которого вряд ли можно толковать расширительно или рассматривать неуказание на что-то как квалифицированное умолчание законодателя).
В этом смысле ссылка нижестоящих инстанций на статью 848 ГК РФ (которая предполагает возможность установления «иного» договором банковского счета) выглядит как ошибка квалификации, обусловленная смешением разноотраслевого регулирования.
В-третьих, запрет на извлечение преимуществ из недобросовестного поведения (пункт 4 статьи 1 ГК РФ) является общей мерой защиты от недобросовестного поведения.
Учитывая характер претензии истца и позицию нижестоящих инстанций, можно добавить, что ссылкой на наличие «энных» норм закона и условий договора сама по себе действительность условия договора не проверяется.
Как минимум обращает на себя внимание тот факт, что в проведении операций по указанию клиента банк видит репутационные риски (критерий, который текстуально в Законе № 115-ФЗ отсутствует), но при этом считает возможным фактически удержать из «подозрительных сумм» и оставить себе, то есть «легализовать», полмиллиона рублей (10% комиссии) против разумных 50 тысяч (1%). Такое поведение выглядит непоследовательно и почти цинично. Тем более достаточно сомнительно, что в этих случаях клиент должен вообще платить комиссию, поскольку формально такого рода операция не обусловлена его волеизъявлением.
В-четвертых, применение пункта 2 статьи 168 ГК РФ в контексте спора выглядит вполне оправданным, учитывая указание ВС РФ на то, что «в силу требований Закона № 115-ФЗ (статья 1, пункты 1, 2, 10 и 11 статьи 7, статья 8) банк вправе с соблюдением правил внутреннего контроля относить сделки клиентов к сомнительным, что влечет определенные последствия, а именно приостановление соответствующей операции или отказ в выполнении распоряжения клиента о совершении операции, за исключением операций по зачислению денежных средств. При этом право банка взимать комиссию за совершение расчетно-кассовых операций в повышенном размере в целях борьбы с легализацией доходов, полученных преступным путем, в случае отнесения сделки клиента к сомнительным данным федеральным законом не предусмотрено».
В целом можно сделать вывод, что основу подобного указания составляют соображения о существе законодательного регулирования, особенно в контексте разграничения частных и публичных отраслей и целей заключения договора банковского счета.
Завершая анализ позиции ВС РФ, изложенной в пункте 4 Обзора ВС РФ, можно отметить, что подобный подход к квалификации договорных условий заслуживает поддержки и является, на наш взгляд, примером обращения к так называемому подразумеваемому императиву в договорном регулировании, о котором говорится в пункте 3 постановления Пленума ВАС РФ № 16. Он примечателен тем, что содержит пример толкования пункта 4 статьи 1 ГК РФ о запрете извлекать преимущества из недобросовестного поведения и квалификации договорного условия как ничтожного в силу противоречия существу законодательного регулирования.
Равным образом прокомментированная позиция ВС РФ демонстрирует, что:
1) осуществление публичных функций в контексте частных правоотношений не исключает, а, напротив, предполагает более пристальное внимание к отграничению частных отношений (принцип диспозитивности и свободы договора) от публичных отношений, то есть отношений иной отраслевой принадлежности и с иной логикой нормирования (дозволительный метод вместо принципа диспозитивности);
2) на квалификацию договорных условий может оказывать серьезное влияние не только цель заключения гражданско-правового договора, но и множественность правового статуса субъекта (банк как субъект частного права и банк как контролирующий орган).
В заключение, учитывая сложности с квалификацией договорных условий и их оценкой в контексте соответствия императивным требованиям гражданского законодательства, хочется отметить, что накопление опыта представления необходимых и достаточных оснований для оценки правового регулирования в качестве императивного (явного или подразумеваемого) и ограничивающего автономию воли сторон возможно посредством постоянного анализа и пересмотра актуальной судебной практики.
Как представляется, приоритетным должен быть подход к любому договорному условию как допустимому в силу опровержимой презумпции диспозитивности гражданско-правового регулирования, пока в рамках конкретного спора не доказано иное.
