Проблема имущественных последствий цивилистического процесса в подавляющем большинстве исследований рассматривается в узком контексте возмещения судебных расходов1. Одновременно с этим судебная практика (в частности, применения статьи 1064 Гражданского кодекса Российской Федерации) демонстрирует нам, что одними только судебными расходами круг финансовых последствий процесса не ограничен. Так, Верховный Суд Российской Федерации в определении от 14.11.18 № 305-ЭС18-146522 занял позицию, в соответствии с которой процессуальным действием одного участника процесса может быть причинен вред имуществу другого и такой вред может и должен возмещаться. 1 Бычков А. И. Инструменты судебного финансирования // Экономико-правовой бюллетень. 2019. № 3. 160 с.; Ильин А. В. К вопросу о допустимости квалификации судебных расходов в качестве убытков // Вестник гражданского права. 2011. № 6. С. 120–129; Пепеляев С. Г. О правовой природе института судебных расходов // Закон. 2013. № 11. С. 106–112. 2 Приведенные в статье судебные акты содержатся в СПС «КонсультантПлюс».
Подход Верховного Суда Российской Федерации открывает вопросы о том, какие иные имущественные эффекты могут наступить по причине совершения стороной процессуального действия, в каких случаях и при каких условиях понесенные стороной разбирательства материальные потери подлежат возмещению участником процесса.
В настоящей статье будет предпринята попытка разрешить вопрос о возможности возмещения расходов на финансирование процесса заемными средствами, понесенных истцом в связи с недобросовестной процессуальной деятельностью ответчика. (Верховный Суд Российской Федерации, рассмотрев вопрос о возможности взыскания расходов на представителя, если они произведены за счет заемных средств и перечислены напрямую заимодавцем представителю, пришел к выводу, что оснований для отказа в восстановлении имущественной массы стороны посредством применения правил возмещения судебных расходов в этом случае не имеется (определение Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации от 03.06.19 № 305-ЭС14-7285 ). Вместе с тем вопрос о возможности взыскания процентов за пользование заемными средствами в данном деле не поднимался. – Прим.авт. )
Приведем пример. Между лицами «А» и «Б» заключен договор поставки, по условиям которого «А» обязался поставить товар, а «Б» оплатить его. Поставив товар, но не получив оплату в установленный договором срок, «А» обратился с иском к «Б» о взыскании оплаты товара. При этом «А», не обладая на момент предъявления иска средствами для оплаты судебных расходов, заключил договор займа с третьим лицом, по которому получил денежные средства на цели ведения процесса, обязавшись возвратить их по окончании судебного разбирательства (из суммы полученного от ответчика удовлетворения) и уплатить предусмотренные договором проценты за пользование суммой займа. Ответчик «Б», зная о наличии у истца спорного материального права и предполагая скорое удовлетворение предъявленных требований, заявил заведомо необоснованные возражения, представил сфальсифицированные доказательства оплаты долга, всеми средствами затягивал рассмотрение дела. Истец же продолжал нести расходы по уплате процентов за пользование заемными средствами.
Поставим вопрос: вправе ли «А» потребовать у «Б» возмещения расходов в размере процентов, уплаченных «А» третьему лицу за пользование суммой займа? И наличием каких критериев обусловлена такая компенсация?
(Заметим, вопрос о последствиях неисполнения обязанности по возмещению судебных расходов стороной, проигравшей дело, являлся предметом рассмотрения Верховного Суда Российской Федерации (определение Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации от 12.10.17 № 309-ЭС17-7211 ). Согласно позиции Верховного Суда Российской Федерации на сумму присужденных, но не выплаченных судебных расходов могут быть начислены проценты по правилам статьи 395 Гражданского кодекса Российской Федерации. В настоящей статье, однако, рассматривается иная ситуация, когда убытки, связанные с привлечением заемных средств, понесены стороной до вынесения судом решения о распределении судебных расходов, а потому не могут быть вызваны нарушением обязанности ответчика по их компенсации. – Прим. авт.)
Вначале стоит отметить, что описанные издержки истца не могут быть отнесены к числу судебных расходов. Подтверждением тому, во-первых, являются нормы процессуальных кодексов (статья 88 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, статья 101 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации, статья 103 Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации), не относящие затраты на финансирование процесса (или аналогичные им) к судебным расходам. Во-вторых, оплата истцом процентов за пользование заемными средствами сама по себе не является необходимым условием процесса3, тем более в ситуации, когда дополнительные расходы спровоцированы необоснованными действиями ответчика. 3 Традиционно к судебным расходам относятся лишь те затраты участвующих в деле лиц, что «необходимы для осуществления правосудия». См.: Арбитражный процесс: Учебник / Отв. ред. В. В. Ярков. М., 2014. С. 210 (автор параграфа — В. В. Ярков).
Коль скоро к затратам «на процесс» рассматриваемые расходы истца не относятся, закономерно возникает вопрос о возможности их отнесения к материально-правовым убыткам и взыскания по правилам статьи 15 Гражданского кодекса Российской Федерации. Как известно, данное законоположение предполагает, что всякие имущественные потери должны быть компенсированы лицом, допустившим противоправное поведение. Не являются исключением (по крайней мере на первый взгляд) и убытки, ставшие следствием процессуальной деятельности ответчика. Отсюда, казалось бы, можно заключить, что убытки в виде расходов на финансирование процесса подлежат возмещению точно так же, как и иные, не связанные с процессом имущественные потери.
Указанный тезис, однако, необходимо подвергнуть сомнению в следующем смысле. Взыскание убытков в соответствии с положениями гражданского законодательства возможно, лишь если имело место нарушение субъективного права (и корреспондирующей ему обязанности). Только определив, в чем заключается правонарушение ответчика, можно сделать вывод о возможности и условиях возмещения убытков.
«Процессуальная» концепция ответственности стороны спора
Первое возможное решение лежит на поверхности: процессуальная деятельность ответчика в принципе не оказывает никакого влияния на материальные гражданские права истца. Когда участник судебного разбирательства осуществляет недопустимое действие, например направленное на затягивание рассмотрения дела, он тем самым совершает процессуальное нарушение: попирает установленный законом запрет злоупотребления процессуальными правами. Последствия такого рода поведения урегулированы процессуальным законом (согласно части 2 статьи 41 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации лица, участвующие в деле, должны добросовестно пользоваться всеми принадлежащими им процессуальными правами; злоупотребление процессуальными правами лицами, участвующими в деле, влечет за собой для этих лиц предусмотренные названным Кодексом неблагоприятные последствия. – Прим. авт. ), являются по своей природе публично-правовыми и не предполагают возмещения каких-либо имущественных потерь.
Данный вывод, однако, вызывает возражения.
Во-первых, странно предположить, что убытки, причиненные неким недозволенным действием (пусть и регулируемым нормами публичного права), «остаются» на потерпевшем в силу одного только публично-правового характера действия. Подобный подход представляется неоправданным ограничением компенсаторной функции убытков.
Во-вторых, тезис о невозможности взыскания убытков, возникших вследствие процессуальной деятельности, опровергается положениями статьи 99 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации (эту норму мы приводим в качестве примера законодательной конструкции, принимая во внимание фактически полное отсутствие практики ее применения. – Прим. авт. ), устанавливающей право истца, претерпевшего недобросовестное процессуальное поведение ответчика, на возмещение имущественных потерь (по крайней мере тех, что относятся к «потере времени»). Согласно господствующему в процессуальной науке взгляду ответственность, установленная статьей 99 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, «преследует цель возмещения стороне убытков, понесенных ею при рассмотрении гражданского дела… данная ответственность относится к частноправовой сфере отношений»4. 4 Гражданский процесс: Учебник / Под ред. М. К. Треушникова. М., 2014. С. 254.
Отсюда возникает вопрос: неужели компенсацию за потерю времени взыскать возможно, но убытки, связанные с уплатой процентов за длительный период времени рассмотрения дела, нельзя? Обоснования положительному ответу на данный вопрос мы не находим.
«Материальная» концепция ответственности стороны спора
Иное предположение состоит в том, что нарушаемое право истца и корреспондирующая этому праву обязанность являются по своей природе материально-правовыми. В цивилистической доктрине нарушение права определяется как юридическое действие, направленное со стороны его автора к стеснению другого лица в осуществлении права. «Говоря о нарушении права, мы представляем себе право целостью, нарушение же права – повреждением этой целости», – отмечает Д. И. Мейер5. По мнению Е. А. Флейшиц, «нарушение субъективного права может выразиться в воспрепятствовании осуществлению этого права или в совершении действий, вызывающих прекращение права»6. Какое же право не может реализовать истец, какое его право теряет свою целость, когда ответчик заявляет необоснованное возражение? 5 Мейер Д. И. Русское гражданское право: В 2 ч. М.: Статут, 1997. Ч. 1. С. 213. 6 Флейшиц Е. А. Обязательства из причинения вреда и неосновательного обогащения. М., 1951. С. 31.
Заметим, что правонарушение, допускаемое ответчиком, разнится с ординарным неисполнением обязательства, которое имело место до и вне процесса. Рассмотрим существующие отличия подробнее.
Во-первых, (что очевидно) необоснованное процессуальное действие может иметь место только в условиях инициированной судебной деятельности, в то время как непредоставление должного в установленный срок обычно имеет место до того, как истец обращается за судебной защитой.
Во-вторых, когда должник не исполняет свою обязанность, возникшую до и вне процесса, он тем самым приводит в состояние «нарушенности» регулятивное право кредитора, в то время как необоснованным возражением регулятивное право истца не затрагивается: его нарушение уже состоялось, и процессуальное поведение на данное обстоятельство, как правило, не влияет.
Действия ответчика затрудняют реализацию иных правомочий истца – тех, что связаны со скорейшей защитой его права. Противодействуя тем или иным образом разрешению дела, ответчик препятствует получению истцом властного подтверждения существования его прав, а также принудительной их реализации; помехи создаются в части получения содействия публичной власти в осуществлении истцом своих правомочий.
В свою очередь возможность управомоченного лица понудить должника к исполнению обязательства обыкновенно относят к категории права на защиту, а точнее – права на иск. Отсюда возникает следующий вопрос: не является ли заявление заведомо необоснованного возражения нарушением материального права на иск? Возможно ли представить, что праву на иск корреспондирует какая-либо обязанность?
Ответ на поставленные нами вопросы определяется содержанием материально-правовой охранительной связи истца и ответчика – тем, какие права и обязанности возникают (актуализируются) у кредитора и должника в момент нарушения последним регулятивного обязательства.
Существует ли обязанность, корреспондирующая праву на защиту?
В теоретических исследованиях, посвященных структуре обязательственной связи кредитора и должника, обыкновенно постулируется существование самостоятельного охранительного права (правомочия в составе субъективного права) – права на защиту. Выявление такого права (правомочия) естественным образом привело исследователей к необходимости определить обязанность должника, корреспондирующую названному праву кредитора.
Рассмотрим некоторые из разработанных теорий. (Надо заметить, что исследуемые концепции были сформулированы авторами с учетом того, что право на защиту несводимо собственно к праву на иск, ибо его содержание охватывает и иные меры защиты, доступные управомоченному субъекту (меры оперативного воздействия, меры самозащиты и т. д.7).) 7 Бутнев В. В. Механизм защиты субъективных прав // Lex russica. 2014. № 3. С. 274–283.
С. С. Алексеев, назвав притязание правомочием, входящим в состав субъективного права и состоящим в возможности привести в действие аппарат государственного принуждения против обязанного лица, по поводу корреспондирующей притязанию обязанности указал: «Если рассматривать общее понятие юридической обязанности, то есть обязанности вообще, то нужно указать и на… обязанность отвечать, то есть претерпевать государственно-принудительное воздействие за совершенное правонарушение, которая, как и притязание, носит потенциальный характер»8. 8 Алексеев С. С. Общая теория права: В 2 т. М.: Юрид. лит., 1981. Т. 2. С. 131.
В. И. Леушин также отнес притязание к правомочиям в составе субъективного права и выделил такую форму юридической обязанности, как «претерпевание ограничений в правах личного, имущественного или организационного характера (мер юридической ответственности)»9. 9 Леушин В. И. Правовые отношения // Теория государства и права: Учебник / Под ред. В. М. Корельского и В. Д. Перевалова. М., 1998. С. 340.
По мнению Ю. Н. Андреева, право на защиту включает в себя возможность требовать от правонарушителя должного поведения, пользоваться самозащитой и иными защитными средствами, обращаться с исковыми заявлениями (жалобами) в судебные и иные юрисдикционные органы. Праву на защиту, как указывает автор, корреспондирует обязанность «совершать определенные действия (активные, пассивные), претерпевать меры государственно-принудительной защиты (воздействия)»10. 10 Андреев Ю. Н. Механизм гражданско-правовой защиты. М.: Норма; Инфра-М, 2010. 464 с.
В. В. Груздев среди элементов гражданско-правовой регулятивной обязанности обнаруживает факультативный элемент, представленный охранительными долженствованиями устранить допущенные нарушение или оспаривание права и претерпевать последствия односторонних защитительных действий управомоченного субъекта11. 11 Груздев В. В. Структура субъективных гражданских прав и гражданскоправовых обязанностей // Актуальные проблемы российского права. 2018. № 5. С. 95–104.
Как видим, обязанностью должника, противостоящей праву кредитора на защиту, называется некая обязанность «претерпевать» принудительные меры и ограничения, применяемые кредитором в связи с неисполнением обязательства. В этой связи допустимо предположить, что, совершая необоснованные процессуальные действия, ответчик нарушает обязанность «претерпеть» действия публичной власти, инициированные истцом в целях защиты субъективного права. Именно ее нарушение представляет собой основание возмещения убытков.
Принятие концепции «претерпевания» заставляет вместе с тем задаться рядом вопросов.
Во-первых, в чем заключается обязанность «претерпеть» меры государственно-принудительной защиты? Какое поведение ожидается от лица, на которое возложена такого рода обязанность?
Обратимся здесь к известной цивилистической науке классификации обязанностей в зависимости от их содержания. Различаются, в частности, обязанности, содержание которых составляет требование совершить какое-либо действие (facere), и обязанности, предполагающие требование воздержаться от совершения определенного действия (non facere). В отдельных исследованиях наряду с перечисленными формами обязанностей выделяется также обязанность претерпевания (pati)12. Сторонники данного подхода указывают, что простое воздержание от действия (например, автор, заключивший издательский договор, должен воздержаться от издания своего произведения) отличается от обязанности претерпевать определенное поведение другого лица (например, наймодатель должен терпеть определенные воздействия на вещь со стороны арендатора), а потому претерпевание (pati) является самостоятельной формой гражданско-правовой обязанности13. Е. А. Крашенинников приводит следующее обоснование обособленного значения обязанности pati: «…осуществление любого из охранительных прав на свое поведение происходит через обращенное к обязанному лицу волеизъявление управомоченного, воспрепятствовать совершению которого обязанное лицо не в состоянии. <…> Отсутствие у обязанного лица возможности чинить помехи осуществлению охранительного права на свое поведение свидетельствует о том, что корреспондирующую этому праву обязанность pati нельзя квалифицировать в качестве обязанности non facere»14. 12 Крашенинников Е. А. Регулятивные и охранительные субъективные гражданские права // Очерки по торговому праву: Сб. науч. тр. / Под ред. Е. А. Крашенинникова. Вып. 14. Ярославль, 2007. С. 12–13. 13 Агарков М. М. Обязательство по советскому гражданскому праву. М., 1940. С. 32. Сам автор придерживается противоположного подхода: по его мнению, всякую обязанность pati можно рассматривать как non facere (см.: Агарков М. М. Указ. соч. С. 32). 14 Крашенинников Е. А. Указ. соч. С. 12–13.
Рассмотрев обязанность, корреспондирующую праву на защиту, как обязанность «претерпеть» (pati), нетрудно заключить, что никакого действия (как и воздержания от действия) от ее носителя не ожидается вовсе. Более того, коль скоро обязанное лицо не может каким-либо образом воспрепятствовать осуществлению кредитором своего охранительного права, неисполнение должником обязанности «претерпеть», а равно и нарушение им права на защиту, представить невозможно. Чем в таком случае оправдано существование обязанности, корреспондирующей праву на защиту?
Во-вторых, является ли обязанность «претерпеть» меры принуждения материально-правовой или же относится к сфере публичных, процессуальных отношений? Такой вопрос возникает потому, что существо обязанности, корреспондирующей праву на защиту, видится исследователям в необходимости не препятствовать государственному принуждению. Коль скоро упомянутое принуждение имеет место со стороны государства, а вовсе не управомоченного субъекта, обязанность «претерпеть», казалось бы, должна связывать должника с публичным субъектом.
С. С. Алексеев предпринимает попытку учесть данное обстоятельство и отмечает, что притязание имеет непосредственного адресата (органы, обеспечивающие государственно-принудительное воздействие), относя тем самым притязание к области публичных правоотношений15. Вместе с тем как притязание, так и обязанность претерпеть присутствуют, по мнению автора, в структуре субъективного права в виде возможности, носят потенциальный характер. 15 Алексеев С. С. Указ. соч. С. 124–125.
Существует ли обязанность, корреспондирующая праву на иск?
Принимая во внимание противоречия, возникающие при попытке определить обязанность, противостоящую праву на защиту, исследователи права на иск и вовсе пришли к заключению, что сконструировать материально-правовую обязанность, корреспондирующую праву на иск, невозможно. Например, М. А. Гурвич, критикуя теоретические построения, признающие право на иск в материальном смысле самостоятельным правомочием, отличным от самого субъективного права, отметил, что такие представления логически приводят к необходимости определить встречную обязанность должника. Задавшись вопросом, в чем же такая обязанность может состоять, автор указывает: «Если считать, что она заключается в воздержании от сопротивления осуществлению принуждения, то подобный ответ никого не мог бы удовлетворить, так как эта обязанность достаточно обоснована подчинением ответчика власти органов принудительного исполнения»16. 16 Гурвич М. А. Право на иск. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1949. С. 141.
Е. Я. Мотовиловкер, отстаивая противоположный взгляд – о самостоятельности права на иск относительно регулятивного гражданского права, – тем не менее заключает: «Лицо, к которому направлена возможность принуждения, ничего не должно. Оно было должно, но нарушило свою обязанность и в новом правоотношении является субъектом, вынужденным подвергнуться принуждению. Это субъективное право называется охранительным, и ему не корреспондирует обязанность»17. 17 Мотовиловкер Е. Я. Теория регулятивного и охранительного права. Воронеж: Изд-во Воронеж. ун-та, 1990. С. 66.
Можно ли согласиться с приведенными суждениями?
Дабы определить, может ли обладатель права на иск ожидать определенного поведения от обязанного лица, в чем заключается это поведение и кто, собственно, является обязанным лицом, следует обратиться к содержанию самого искового права, ибо «определение того, что могут делать управомоченные, является одновременно и определением того, что не смеют делать обязанные»18. 18 Братусь С. Н. Юридические лица в советском гражданском праве. М., 1947. С. 33.
Вопрос о содержании права на иск стал основой широкой дискуссии, по его поводу сформулировано немало теорий. Мы же остановимся на них лишь в той степени, в какой они будут иметь значение для разрешения поставленного нами вопроса. Как мы отметили, необоснованное возражение ответчика не нарушает право истца на исполнение, но препятствует истцу получить скорейшую защиту своего требования. Нас, потому, будут главным образом интересовать вопросы о так называемом праве на принуждение – предоставленной обладателю субъективного материального права возможности прибегнуть к содействию публичной власти, реализовать право при помощи государства; о соотношении права на принуждение и права на иск; о правоотношении, элементом которого оно является. С этой точки зрения мы и рассмотрим некоторые подходы к праву на иск.
Одни авторы полагают, что содержание права на иск составляют те возможности, что могут быть реализованы и вне процесса. Например, когда должник не возвращает вовремя долг, содержанием права на иск является возможность требовать его уплаты; если же вещь истца-собственника находится в незаконном владении ответчика, он вправе потребовать ее возврата, и в этом заключается его право на иск. Никакого «права на принуждение» с точки зрения этой концепции в содержании искового права не обнаруживается.
Так, согласно теории М. А. Гурвича, право на иск в материальном смысле представляет собой субъективное право в том состоянии, в котором оно способно к принудительному в отношении обязанного лица осуществлению19. При этом, по мнению автора, «развитие… права на иск… не производит никакого изменения или преобразования в содержании и юридической природе права; последнее во всем сохраняет свое тождество»20. В свою очередь присущая материальному праву способность быть осуществленным в порядке принуждения представляет собой лишь свойство субъективного права, которое проявляется при известных условиях. Принуждение – это некая способность права21, но ни при каких условиях не его содержание: право на иск остается тождественным праву требования в его ненарушенном состоянии. 19 Гурвич М. А. Указ. соч. С. 145. 20 Там же. С. 142–143. 21 Там же. С. 142.
Здесь же приведем концепцию Е. А. Крашенинникова, определившего право на иск как охранительное право требования, обязывающее определенное лицо к совершению известного действия и обладающее способностью подлежать принудительной реализации юрисдикционным органом22. И хотя автор полагает, что в момент нарушения субъективного гражданского права возникает новое охранительное право, не тождественное по своему содержанию регулятивному, он также приходит к выводу, что принуждение – «это не содержание, а один из возможных способов осуществления исковых притязаний»23. 22 Крашенинников Е. А. К теории права на иск. Ярославль, 1995. С. 9. 23 Крашенинников Е. А. К теории права на иск. С. 15.
Отстаивая идею о невозможности включения принуждения в содержание права на иск, Е. А. Крашенинников приводит следующую аргументацию. Единственной формой осуществления принуждения является деятельность государства в лице суда. Следовательно, именно он и выступает носителем корреспондирующей праву на иск юридической обязанности «осуществить гражданское право против определенного лица помимо или против воли последнего»24. Но если понимаемое таким образом принуждение входит в содержание материального права на иск, то это право неизбежно будет признано процессуальным (ибо носителем корреспондирующей обязанности является суд) и само понятие материального права на иск лишится какого-либо смысла. 24 Крашенинников Е. А. Становление учения о праве на иск в советской цивилистике // Историческое в теории права: Труды по правоведению III. Тарту, 1989. С. 203.
Описанный подход к содержанию искового права приводит к вполне определенному выводу: процессуальным действием ответчика материальное право на иск не может быть нарушено. Поскольку, как мы успели отметить, необоснованное возражение не нарушает такие права истца, что могут быть удовлетворены до и вне процесса, а с позиций авторов приведенной теории именно ими исчерпывается содержание искового права. Что же в таком случае нарушено действиями ответчика? Вполне ясно, что остается единственный возможный вариант: когда ответчик заявляет необоснованное возражение, он нарушает процессуальные права истца. В чем состоят недостатки этого вывода, мы рассмотрели выше.
Обратимся к противоположному взгляду, согласно которому возможность применить к обязанному лицу меры принуждения входит в содержание права на иск. М. М. Агарков дает следующую трактовку искового права: «Правомочие осуществить гражданское право в отношении определенного лица помимо и против воли последнего... называется правом на иск в смысле гражданского права или правом на иск в материальном смысле (в противоположность праву на иск в процессуальном смысле, то есть праву на судебную защиту)»25. По мнению А. А. Добровольского, «право на иск в материальном смысле имеет свое значение только в том случае, если под правом на иск понимать не только право на удовлетворение своего притязания к ответчику, но и право на принудительное осуществление своего требования именно через суд или другой орган, полномочный рассматривать заявленное материально-правовое требование в процессуальном порядке, то есть и право на предъявление иска»26. В схожем смысле высказывался и С. В. Курылев, отмечая, что «право истца на судебную защиту слагается из двух самостоятельных правомочий – права на иск в процессуальном смысле (права на предъявление иска) и права на иск в материальном смысле (права на удовлетворение иска)»27. 25 Гражданское право: Учебник: В 2 т. / Под ред. М. М. Агаркова, Д. М. Генкина. М., 1944. Т. 1. С. 109. 26 Добровольский А. А., Иванова С. А. Основные проблемы исковой формы защиты права. М., 1979. С. 90–92. 27 Курылев С. В. Формы защиты и принудительного осуществления субъективных прав и право на иск // Тр. Иркут. гос. ун-та. Сер. юрид. 1957. Вып. 3. С. 198, 203.
С этих позиций возможность применить принуждение к обязанному лицу составляет содержательный, образующий момент права на иск. Однако здесь обнаруживается некоторое противоречие. Если считать верным тезис, что правомочие на принуждение реализуется в рамках правоотношения с судом, то следует прийти к выводу, что содержанием какого-либо материального права оно не может быть по определению. Необходимость разрешения этого несоответствия привела сторонников идеи о принуждении как содержательном элементе права на иск к двум противоположным заключениям. Одни исследователи сочли, что право на иск само по себе является процессуальным, ибо и право на предъявление иска, и право на его удовлетворение суть правомочия, обращенные к суду28. Другие авторы пришли к выводу, что требование истца к суду о вынесении необходимого решения, напротив, является материально-правовым, а суд, следовательно, – участником спорного гражданского отношения29. 28 Курылев С. В. Указ. соч. С. 203. 29 Мотовиловкер Е. Я. Указ. соч. С. 99.
Подобные заключения вполне закономерны. Признав, что принуждение является содержательной характеристикой права на иск, нужно либо объявить право на иск процессуальным, либо «включить» суд в материально-правовую связь истца и ответчика. Данные выводы, однако, происходят из идеи о том, что принуждение есть правомочие, связывающее истца исключительно с судом.
Вместе с тем право на принуждение может быть рассмотрено иначе: как материальное правомочие, адресованное ответчику. (Выдвигая данный тезис, мы, безусловно, не подразумеваем, что право на принуждение (будь оно материальным или же процессуальным) исчерпывается полномочием, адресованным ответчику. Также отметим: перед настоящей статьей не стоит задачи сформулировать самостоятельную концепцию содержания права на иск, равно как и обосновать правильность какого-либо из существующих подходов. Для нас значимо рассмотрение права на принуждение в узком контексте материального правоотношения истца и ответчика по поводу процессуальных действий последнего. – Прим. авт. )
В момент, когда происходит нарушение права, управомоченный субъект материального отношения приобретает возможность понудить должника к исполнению. Действительно, нельзя признать, что ответчик имеет какую-либо активную обязанность перед истцом, корреспондирующую названному праву: самостоятельно, без участия юрисдикционного органа, удовлетворить интерес истца в принуждении ответчик не способен. Вместе с тем своими действиями ответчик может создать препятствия в реализации истцом своего права на принуждение, как, например, происходит, когда ответчиком заявляются заведомо необоснованные возражения против иска. В этом случае истец лишается возможности своевременно получить властное подтверждение спорного права, в связи с чем, как мы успели заметить, претерпевает убытки. Государство (суд) при этом на данный факт влияния не оказывает: убытки причиняются в рамках правовой связи «истец-ответчик» и возмещаются по правилам гражданского закона. Что же происходит вследствие действий ответчика, как не нарушение материального права на иск?
С точки зрения материальных правоотношений, складывающихся между истцом и ответчиком, право истца на принуждение – это в каком-то роде право на «свое действие». В свою очередь корреспондирующая данному праву обязанность ответчика является пассивной (non facere) и состоит в необходимости не препятствовать истцу в осуществлении принадлежащего ему права на принуждение. Как ни парадоксально, истцу требуется содействие ответчика для того, чтобы понудить его к исполнению своих обязанностей, и ответчик обязан такое содействие оказать. (Отсюда мы можем сделать некоторое заключение относительно понятия права на иск в материальном смысле. Принуждение входит в содержание права на иск, по крайней мере в том смысле, в каком материальному праву истца «понудить» корреспондирует обязанность ответчика воздержаться от действий, необоснованно препятствующих этому понуждению. – Прим. авт. )
Одновременно с этим «ординарная» процессуальная деятельность ответчика, деятельность, не связанная с заявлением необоснованных возражений, затягиванием процесса и т. д., не может рассматриваться как нарушение права на иск. В противном случае следует признать, что обязанность ответчика «не препятствовать» состоит в необходимости признать всякий иск, имеющий малейший шанс на удовлетворение, или по меньшей мере – не заявлять каких-либо возражений относительно заявленного истцом к спору права. Подобный вывод несовместим с базовыми основами цивилистического процесса.
Отметим, что мыслимы как минимум две группы ситуаций, когда ответчиком нарушается обязанность, корреспондирующая праву на иск. К первой относятся случаи, при которых ответчик злоупотребляет своими процессуальными правами, не выполняет процессуальные обязанности, что приводит к срыву судебного заседания, затягиванию судебного процесса, воспрепятствованию рассмотрения дела и принятию законного и обоснованного судебного акта. Указанные нарушения, как известно, влекут за собой последствия, установленные процессуальным законом: арбитражный суд вправе отнести судебные расходы на лицо, злоупотребившее процессуальными правами или не выполнившее процессуальные обязанности (часть 2 статьи 111 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации). Одновременно с этим действия ответчика, приводящие к затягиванию процесса, препятствующие рассмотрению дела, являются нарушением права на иск в материальном смысле, ибо затрудняют получение истцом властного подтверждения принадлежащего ему права. Потому убытки, причиненные истцу подобным поведением его оппонента, подлежат возмещению по правилам гражданского закона.
Вторая группа объединяет случаи, когда ответчик недобросовестно заявляет неосновательный спор относительно иска: например, возражает против удовлетворения требований истца, ссылаясь на заведомо отсутствовавшие факты, несуществующие или сфальсифицированные доказательства, либо, заявляя возражение, вовсе ничем не подтверждает свою позицию. Данные действия ответчика также представляют собой нарушение обязанности «не препятствовать удовлетворению иска» и являются основанием для взыскания понесенных истцом убытков.
Следуя вышеописанному подходу, сделаем вывод относительно поставленного нами вопроса – о том, возможно ли взыскание истцом убытков в виде процентов на сумму заемных средств, привлеченных ради финансирования процесса. Такого рода возмещение возможно тогда и постольку, когда и поскольку ответчиком нарушается материально-правовая обязанность – воздержаться от действий, препятствующих истцу в «сообщении» своему праву принудительной силы, – корреспондирующая праву на иск в материальном смысле. Названное нарушение имеет место, когда ответчик заявляет заведомо неосновательный спор относительно иска, совершает действия, направленные на затягивание рассмотрения дела, противодействует своевременному и правильному разрешению спора. «Ординарная» процессуальная деятельность ответчика основанием возмещения обозначенных имущественных потерь не является.
