Основные проблемы цифрового образа субъекта гражданского права в цивилистической доктрине и судебной практике

Проблема лица и личности является, бесспорно, одной из центральных проблем гражданского права, а соответствующие категории — исходными смысловыми началами цивилистической доктрины. Исторически гражданское право сформировалось в Древнем Риме в контексте тех отношений, которые складывались между римскими гражданами — свободными лицами, за которыми признавался широкий спектр личных неимущественных и имущественных прав. Термин латинского языка civis Romanus, которым обозначались свободные римские граждане (субъекты права), впоследствии стал основой для терминологического обозначения гражданского права (ius civile), тем самым выражая установку римского правосознания на то, что только лицо, за которым признаются гражданские права и обязанности, является субъектом гражданского права.

В этом смысле для гражданского права различение личности в юридическом смысле (то есть праводееспособного субъекта, признаваемого таковым по закону, лица) и личности «как субъекта отношений и сознательной деятельности с присущими ему системой взглядов, ценностных установок и предпочтений, способностями и возможностями»¹ является имманентным². Более того, конструкция юридической личности (лица) в истории гражданского права далеко не всегда атрибутировалась и самому человеку; так, интересно отметить, что римские юристы разработали понятие instrumentum vocale (вещь говорящая), под которым понимались рабы (D. XXXIII, 7, 12, 2)³. Как указывается в связи с этим в литературе, «не человек, а его статус, функции заполняли все социальное пространство, в силу чего правовому регулированию подвергался не он сам, а его функциональные свойства и связи (курсив мой. —В. П.)»⁴. М. Ф. Орзих писал, что «право „вторгается“ в структуру личности, становится ее органической частью, проникая в самые глубинные пласты ее содержания», то есть, по сути, не только выполняет регулятивную, моделирующую функцию применительно к отношениям личности и общества, но и непосредственным образом влияет на человека как такового⁵.¹ Лебедев А. В. Личность и ее свойства: Учебное пособие. СПб.: СПбГУНиПТ, 2001. С. 6.² Гудыма Д. А. Права человека: антропологометодологические основания исследования: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Львов: Львовский государственный университет внутренних дел, 2008. С. 6.³ Штаерман Е. М. Расцвет рабовладельческих отношений в Римской Республике. М.: Наука, 1964. С. 77.⁴ Пучков О. А. Юридическая антропология и развитие науки о государстве и праве (теоретические основы): Автореф. дис. … д-ра юрид. наук. Екатеринбург: Уральская государственная юридическая академия, 2002. С. 39.⁵ Орзих М. Ф. Право и личность. Вопросы теории правового воздействия на личность социалистического общества. Киев: Вища школа, 1978. С. 9.

Вследствие сказанного интерес представляет следующее наблюдение И. А. Покровского. Рассматривая проблему человека в плоскости гражданского права, выдающийся ученый пришел к выводу, что в гражданском праве человек — это некоторая средняя фигура, представляющая эмпирическое суммирование потребностей и качеств, свойственных среднему в данной социальной среде и в данное время человеку⁶.

Такое оперирование с фигурой абстрактного, «гражданского» человека, — пишет И. А. Покровский, — представляет естественный вспомогательный прием при построении норм гражданского права. Но этот прием может быть полезен лишь при одном непременном условии — чтобы не затерялось в памяти подлинное значение этого приема как только вспомогательного. Другими словами, чтобы за этим абстрактным, „гражданским“ человеком не был забыт конкретный человек, живая человеческая личность (курсив мой. — В. П.)

Приведенное утверждение, на наш взгляд, содержит квинтэссенцию гражданско-правовой проблемы лица и личности в цифровую эпоху. Действительно, в информационно-технологическую эру человек, его потребности и интересы находят выражение в широком спектре разнообразных форм: аккаунты в социальных сетях, профили в мессенджерах, каналы на видеохостингах и прочее. Все эти инструменты деятельности, коммуникации в цифровой среде отображают цифровой образ человека, создают техническими средствами своеобразную проекцию его личности в цифровой среде. По верному замечанию К. А. Мефодьевой, в цифровой сфере персональные данные по своей сути являются отражением социальной реальности их субъекта⁸. Однако за всем этим многочисленным числом образов и проекций всегда стоит конкретный человек, в правовом смысле — субъект гражданского права, реализующий таким образом свою гражданскую правоспособность. ⁸ Мефодьева К. А. Цифровые данные как объект гражданско-правового регулирования в Германии, США и России: Дис. ... канд. юрид. наук. М.: Институт законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации, 2019. С. 173.

Подобная ситуация порождает ряд концептуальных проблем, которые только начинают осмысливаться в современной доктрине гражданского права.

В первую очередь это проблема идентификации субъекта гражданского права в цифровом пространстве. Дело в том, что однозначное отождествление конкретного субъекта с его «проекцией» в цифровой среде не всегда возможно, поскольку сам факт существования цифрового образа не всегда означает, что за этим образом стоит тот самый человек, образ которого мы видим (иными словами, когда, к примеру, аккаунт в социальной сети не верифицирован). Соответственно, действия, совершаемые посредством использования такого образа, далеко не во всех случаях являются действиями самого субъекта, образ которого используется в цифровом пространстве⁹. Данная ситуация, в частности, обусловлена возможностью создания так называемых искусственных аккаунтов (fake account) в социальных сетях (то есть аккаунтов, содержание которых позволяет отождествлять их с субъектами, в действительности не создававшими этих аккаунтов), за которое российское законодательство не устанавливает какой-либо ответственности¹⁰. «В виртуальном пространстве, — пишет в связи с этим Э. В. Талапина, — субъект часто прячется за так называемой виртуальной личностью, или цифровым образом. Его псевдоним (nickname, сетевое имя) может маскировать субъекта (правда, остается идентифицируемый IP-адрес, что далеко не всегда означает привязку к определенному субъекту)»¹¹. ⁹ Кавеева А. Д., Гурин К. Е. Искусственные профили «ВКонтакте» и их влияние на социальную сеть пользователей // Журнал социологии и социальной антропологии. 2018. Т. XXI. № 2. С. 215 и след.¹⁰ Об этом подробнее см.: Скворцов А. Поддельные аккаунты: erat, est, fuit? // Интеллектуальная собственность. Авторское право и смежные права. 2015. № 2. С. 25–34.¹¹ Талапина Э. В. Право и цифровизация: новые вызовы и перспективы // Журнал российского права. 2018. № 2. С. 6.

Примером в данном контексте может служить следующее дело.

Кредитный потребительский кооператив обратился с иском о защите деловой репутации к индивидуальному предпринимателю. В обоснование заявленных требований было указано, что на странице ответчика в социальной сети Facebook были опубликованы сведения, содержащие негативную информацию о фактах хозяйственной деятельности истца в утвердительной форме.

Арбитражный суд отказал в иске, обратив внимание, что сам факт публикации оспариваемых сведений на странице аккаунта в социальной сети, названного по имени и фамилии ответчика, еще не означает, что соответствующие сведения были опубликованы именно самим ответчиком. Как отметил арбитражный суд, истец не доказал, что страница в социальной сети, на которой опубликованы оспариваемые сведения, принадлежит именно ответчику, следовательно, посчитал суд, иск предъявлен к ненадлежащему ответчику (решение Арбитражного суда города Москвы от 25.10.19 по делу № А40-169180/19-51-1466¹²). ¹² Все упомянутые в статье судебные акты содержатся в СПС «КонсультантПлюс».

Аналогичная логика прослеживается, в частности, в тексте постановления Арбитражного суда Московского округа от 03.07.18 по делу № А40-73666/2017, в котором арбитражный кассационный суд подчеркнул: «Статья, содержащая спорные сведения, размещенная на сайте... является набором постов различных авторов и интернет-блогеров, в связи с чем нельзя сделать однозначный вывод о взаимосвязи спорных выражений с истцами по настоящему иску».

Иную позицию занял Арбитражный суд Республики Саха (Якутия).

Рассматривая дело о признании недействительным решения общего собрания акционеров, суд признал сделку, одобренную на данном собрании, сделкой с заинтересованностью, совершенной с нарушением требований закона. Судом было установлено, что договор купли-продажи акций предприятия (одним из акционеров которого является истец) был заключен с лицом, являющимся родственником мажоритарного акционера, способного оказывать решающее влияние на принимаемые общим собранием решения. При этом ключевым доказательством указанных отношений между мажоритарным акционером и приобретателем акций стал скриншот страницы ответчика в социальной сети «ВКонтакте», на которой содержалась его фотография и данные, позволяющие достоверно установить, что страница принадлежит именно ответчику; в числе друзей пользователя оказался сам приобретатель акций, который, помимо прочего, был добавлен самим ответчиком в графу «родственники». Арбитражный суд посчитал в связи с этим, что страница, скриншот которой предоставлен истцом, принадлежит именно ответчику и что сам факт указания ответчиком приобретателя акций в числе родственников в социальной сети позволяет достоверно судить о том, что в совершении сделки имелась заинтересованность ответчика (решение Арбитражного суда Республики Саха (Якутия) от 27.12.18 по делу № А58-5241/2014).

Приведенные примеры наглядно показывают, что отнесение тех или иных явлений информационной сферы (от написания комментариев и постов в социальных сетях до заключения многомиллионных сделок) к результатам действий конкретного лица является зачастую весьма проблематичным в условиях, когда нельзя однозначно утверждать, что за конкретным цифровым образом стоит конкретный человек, предполагаемый субъект правоотношения¹³. Идентификация субъекта гражданского права в цифровом пространстве становится, таким образом, одной из основных доктринальных проблем в гражданско-правовом учении о лице и личности. (Следует отметить, что значимость рассматриваемой проблемы признается на международном уровне. Так, на 59-й сессии Комиссии Организации Объединенных Наций по праву международной торговли, проходившей 25–29 ноября 2019 года в Вене, был принят Проект положений о трансграничном признании управления идентификационными данными и удостоверительных услуг¹⁴, который регулирует вопросы идентификации субъектов международной торговли, использующих для участия в ней цифровой образ. — Прим. авт.) ¹³ Пучков О. А. Идентификация субъектов в цифровом пространстве: несколько правовых проблем // Правопорядок: история, теория, практика. 2019. № 1 (20). С. 7.¹⁴ Https://undocs.org/pdf?symbol=ru/A/CN.9/WG.IV/WP.160.

Каким же образом разрешается эта проблема в отечественном гражданском правоведении? Анализ исследовательской литературы позволяет судить о том, что, по мнению большинства авторов, меры по разрешению данной проблемы являются в первую очередь техническими и технологическими и в связи с этим должны быть законодательно регламентированы¹⁵. В то же время в литературе практически не обсуждаются наличные гражданско-правовые механизмы разрешения рассматриваемой проблемы. ¹⁵ Анисимова А. С. Механизм правового регулирования интернет-отношений: проблемы теории и практики: Дис. ... канд. юрид. наук. Саратов: Саратовская государственная юридическая академия, 2019. С. 19; Голоскоков Л. В. Теория сетевого права / Под ред. А. В. Малько. СПб.: Юридический центр Пресс, 2006. С. 32; Данилов К. Н., Кулик В. А., Киричек Р. В. Исследование методов идентификации и аутентификации устройств Интернета Вещей // Информационные технологии и телекоммуникации. 2016. Т. 4. № 3. С. 49–57; Жарова А. К. Проблемы анонимности субъектов в сети Интернет // Труды Института государства и права Российской академии наук. 2009. № 5. С. 154 и след.; Махиня Е. А. Актуальные проблемы заключения гражданско-правовых сделок в сети Интернет // Вестник Омской юридической академии. 2013. № 2 (21). С. 71; Наумов В. Б. К вопросу о формировании института идентификации субъектов в системе российского информационного права // Новые вызовы и угрозы информационной безопасности: правовые проблемы: Сб. науч. работ / Отв. ред. Т. А. Полякова, И. Л. Бачило, В. Б. Наумов. М.: Институт государства и права Российской академии наук, издательство «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2016. С. 151–152; Рассолов И. М. Право и Интернет. Теоретические проблемы. 2-е изд., доп. М.: Норма, 2009. С. 188.

Следует отметить, что Гражданский кодекс Российской Федерации (далее — ГК РФ) не содержит каких-либо нормативных положений, касающихся осуществления гражданских прав субъектом с использованием цифрового образа. Кроме того, законодательство далеко не во всех случаях требует от участников отношений в информационно-телекоммуникационной сфере предоставления достоверной информации о себе; в настоящее время соответствующее требование распространяется, к примеру, на участников краудфандинговых отношений (часть 4 статьи 15 Федерального закона от 02.08.19 № 259-ФЗ «О привлечении инвестиций с использованием инвестиционных платформ и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»¹⁶). В действующей редакции абзаца второго пункта 1 статьи 160 ГК РФ¹⁷ закрепляется лишь правило о том, что при совершении сделки в электронной форме сторона должна использовать «любой способ, позволяющий достоверно определить лицо, выразившее волю». ¹⁶ Собрание законодательства Российской Федерации. 2019. № 31. Ст. 4418.¹⁷ Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) от 30.11.94 № 51-ФЗ // Собрание законодательства Российской Федерации. 1994. № 32. Ст. 3301.

Таким образом, нормативные конструкции, закрепленные в гражданском и информационном законодательстве России, по сути не содержат каких-либо правил и презумпций, касающихся идентификации субъекта гражданского права в цифровом пространстве. В этой связи нельзя не обратить внимание на тенденции актуальной судебной практики.

Обращение к актам судов арбитражной юрисдикции позволяет сделать вывод, что в настоящее время суды исходят из опровержимой презумпции непринадлежности цифрового образа субъекту, данные которого отражены в этом цифровом образе (например, постановления Пятого арбитражного апелляционного суда от19.02.20 по делу № А51-330/2019, Одиннадцатого арбитражного апелляционного суда от 06.02.20 по делу №А65-7151/2019, Восемнадцатого арбитражного апелляционного суда от 27.01.20 по делу № А76-40662/2018, Семнадцатого арбитражного апелляционного суда от 23.01.20 по делу №А60-17074/2019, решения Арбитражного суда города Москвы от 18.12.19 по делу № А40-112902/2019, Арбитражного суда Иркутской области от 18.07.19 по делу № А19-20940/2018. Такая же позиция утвердилась и в иностранных государствах, в частности в Новой Зеландии¹⁸). При этом суды, как правило, применяют по аналогии подход Президиума Верховного Суда Российской Федерации, в силу которого по делам о защите чести, достоинства и деловой репутации истец обязан доказать, что оспариваемые сведения распространило именно то лицо, к которому предъявлен иск (Обзор практики рассмотрения судами дел по спорам о защите чести, достоинства и деловой репутации, утвержденный Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 16 марта 2016года¹⁹). Такой подход, который в настоящее время утверждается в судебной практике, видится нам перспективным в том смысле, что позволяет избежать неоправданного отождествления действий, совершенных с использованием цифрового образа субъекта, с действиями самого этого субъекта в условиях, когда открытость и общедоступность информации позволяет любому лицу создать «искусственный аккаунт» (профиль в мессенджере, канал на видеохостинге и т. п.) и осуществлять через него любую деятельность (в том числе и неправомерную). ¹⁸ Rianz v. Telecom NZ 3663 [2013] NZCOP 7.¹⁹ Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации. 2016. № 10.

Вследствие сказанного как с практической, так и с доктринальной точки зрения представляется оправданным считать, что действия, совершенные с использованием цифрового образа субъекта в информационно-телекоммуникационных сетях, не считаются совершенными самим этим субъектом, если не доказано иное²⁰. ²⁰ О презумпции непринадлежности аккаунта лицу, данные которого указаны в самом аккаунте, в странах англосаксонского права см.: Austin G. W. Common Law Pragmatism: New Zealand’s Approach to Secondary Liability of Internet Service Providers // Dinwoodie G. B. (ed.) Secondary Liability of Internet Service Providers. Cham: Springer International Publishing, 2017. P. 225–226.

Рассматривая теоретические вопросы учения о лице и личности в гражданском праве в информационно-технологическую эру, обратимся теперь к проблеме правового режима цифрового образа субъекта гражданского права. С одной стороны, такой образ позволяет лицу совершать в сетевом пространстве действия, имеющие значение с точки зрения гражданского права. В этом смысле такой образ является по существу формой реализации праводееспособности в цифровом поле²¹. Однако нерешенным в связи с этим является вопрос об оборотоспособности цифрового образа, в частности о возможности его быть объектом договорных обязательств или наследственного правопреемства²². Неурегулированность правового режима цифрового образа лица с позиции гражданского права сводится в связи с этим к проблеме отделения субъективных элементов этого образа (неразрывно связанных с личностью и в определенном смысле неотделимых от самого субъекта, необоротоспособных) от объективных (то есть тех, которые связаны с личностью опосредованно и могут представлять собой реальные экономические блага, способные быть объектом гражданского правоотношения)²³. По сути, с позиции догматики гражданского права в этом смысле необходимо четкое отграничение имущественного содержания цифрового образа от личного неимущественного. Отметим при этом, что критерии такого отграничения в гражданско-правовой доктрине, законодательстве исудебной практике однозначно неопределены. ²¹ Карцхия А. А. Цифровая трансформация права // Мониторинг правоприменения. 2019. № 1 (30). С. 26.²² Комиссарова О. Р. Социальные сети и наследование персональных данных: этические и прагматические аспекты // Образование и наука в современном мире. Инновации. 2018. № 1 (14). С. 21 и след.; Панарина М. М. Наследование аккаунта в социальных сетях и вопросы цифрового наследования: правовое исследование // Наследственное право. 2018. № 3. С. 27; Печеный О. П. Влияние интернет-среды на сделки о распоряжении имуществом на случай смерти физического лица // Право в сфере Интернета: Сб. ст. / Рук. авт. кол. и отв. ред. д. ю. н. М. А. Рожкова. М.: Статут, 2018. С. 357; Duranske B. T.Virtual Law: Navigating the Legal Landscape of Virtual Worlds. Chicago: ABA Publishing, 2008. P. 75.²³ Янковский Р. М. Социальные сети: вопросы защиты исключительных прав пользователей // Право интеллектуальной собственности: Сб. науч. тр. / Отв. ред. Е. Г. Афанасьева. М.: Институт научной информации по общественным наукам Российской академии наук, 2017. С. 119 и след.

В качестве примера обратимся к проблемам правового режима пользовательского аккаунта в социальной сети. С точки зрения кибернетики и компьютерной инженерии пользовательский аккаунт (user account) представляет собой совокупность данных о пользователе информационной системы, позволяющих аутентифицировать его и обеспечить доступ к персональной информации и системным характеристикам (настройкам)²⁴. Такие технологические свойства пользовательского аккаунта позволяют характеризовать его в качестве базы данных (абзац второй пункта 2 статьи 1260 ГК РФ²⁵), а самого пользователя, соответственно, в качестве лица, которому принадлежат права изготовителя базы данных²⁶. Соответствующая квалификация пользовательского аккаунта встречается и в актуальной судебной практике (постановление Суда по интеллектуальным правам от 07.03.14 № С01-114/2014 по делу № А56-58781/2012). Однако в данном аспекте неразрешенным остается вопрос о соотношении прав пользователя на созданный им индивидуальный аккаунт и прав администратора сайта (социальной сети) на всю совокупность пользовательских аккаунтов. ²⁴ См.: Bourke Ch. Computer Science. Lincoln: University of Nebraska — Lincoln, 2018. P. 30; Huth M., Ryan M. Logic in Computer Science: Modelling and Reasoning about Systems. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 37.²⁵ Гражданский кодекс Российской Федерации (часть четвертая) от 18.12.06 № 230-ФЗ // Собрание законодательства Российской Федерации. 2006. № 52 (часть 1). Ст. 5496.²⁶ Митягин К. С. Правовая природа страницы социальной сети // Журнал Суда по интеллектуальным правам. 2014. № 5. С. 74 и след.

Соответствующий вопрос был поднят в деле № А40-18827/2017.

В споре общества с ограниченной ответственностью «ВКонтакте» с двумя хозяйственными обществами, разрешенном в кассационном порядке Судом по интеллектуальным правам, истец — администратор крупнейшей социальной сети на постсоветском пространстве — обратился в арбитражный суд с иском, в обоснование которого указал, что ответчики извлекали информацию о пользователях социальной сети «ВКонтакте», находящуюся в открытом доступе, и в дальнейшем использовали эту информацию в коммерческих целях, в частности передавая информацию о пользователях кредитным учреждениям. Истец посчитал, что такие действия ответчиков нарушают его исключительные права на базу данных о пользователях социальной сети.

Суд первой инстанции, разрешая спор, отказал в удовлетворении иска, сославшись на то, что истец не является изготовителем базы данных, поскольку каждый аккаунт как самостоятельная база данных создан конкретным пользователем (число которых на момент рассмотрения спора превысило 400 миллионов), а сам истец не обладает возможностью как-либо корректировать (изменять, дополнять) содержание пользовательских аккаунтов (решение Арбитражного суда города Москвы от 12.10.17).

К иному выводу пришел, рассматривая данное дело, апелляционный суд. Обратив внимание на технические и алгоритмические характеристики формирования системы данных о пользователях социальной сети, используемой истцом, суд апелляционной инстанции заключил, что эта система отвечает признакам базы данных и что сам истец, следовательно, обладает на эту базу данных исключительным правом применительно к условиям, изложенным в пункте 1 статьи 1334 ГК РФ (постановление Девятого арбитражного апелляционного суда от 06.02.18).

Вывод апелляционного суда был поддержан Судом по интеллектуальным правам, отклонившим довод ответчика о том, что создание большого числа пользовательских аккаунтов не является результатом интеллектуальной деятельности истца и в этом смысле не порождает у него исключительного смежного права на соответствующую базу данных (в этом контексте ответчик ссылался на положения статьи 10 ГК РФ, утверждая, что имело место злоупотребление правом со стороны истца, которое, в частности, выразилось «в попытке присвоения обществом „ВКонтакте“ данных пользователей и ущемлении их прав, в противоречии публичного пользовательского соглашения общества „ВКонтакте“ его действительному поведению»). При этом суд указал следующее. Положения статей 1333 и 1334 ГК РФ по своему смыслу «не ставят обязательным условием самостоятельное наполнение базы данных ее изготовителем: создание третьим лицам соответствующих условий для наполнения базы данных с осуществлением последующей обработки и расположения получаемых от этих лиц материалов также квалифицируется действующим законом в качестве действий, образующих правовой статус изготовителя базы данных» (постановление Суда по интеллектуальным правам от 24.07.18 №С01-201/2018).

По нашему мнению, аргументация суда кассационной инстанции является обоснованной в том смысле, что при толковании статей 1333 и 1334 ГК РФ суд осуществил четкое разделение всей совокупности пользовательских аккаунтов (то есть баз данных, создаваемых конкретными частными лицами) и информационно-телекоммуникационной платформы, обеспечивающей возможность создания аккаунтов (то есть базы данных, созданной организацией, администрирующей сайт vk.com). С методологической точки зрения позиция суда основывается на системном подходе, позволяющем определить интегральные качества, свойственные самой социальной сети как исходной базе данных, но не характерные для каждого отдельно взятого аккаунта как самостоятельной базы данных, самостоятельного элемента социальной сети как системы ²⁷. Таким образом, статус базы данных, изготовителем которой был признан истец, имеет не вся система пользовательских аккаунтов, а определенная совокупность программ, позволяющих создавать эти аккаунты. ²⁷ Афанасьев В. Г. О принципах классификации целостных систем // Вопросы философии. 1963. № 5. С. 32; Копейчиков В. В. Вопросы теории механизма советского социалистического государства: Автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. Харьков: Харьковский юридический институт, 1969. С. 15–16.

Отметим, что подобный политико-правовой подход был ранее выражен Судом Европейского союза в постановлении от 09.11.04 по делу Fixtures Marketing Ltd v. Oy Veikkaus Ab²⁸, в котором схожим образом было разграничено понятие базы данных как совокупности информации и как компьютерной программы, необходимой для создания других баз данных²⁹. ²⁸ Case C46-02, Fixtures Marketing Ltd v. Oy Veikkaus Ab (2004), ECR I-10365.²⁹ Подробнее о проблемах разграничения прав на базы данных применительно к социальным сетям, мессенджерам и иным информационно-телекоммуникационным платформам см.: MacQueen H., Waelde Ch., Laurie G., Brown A. Contemporary Intellectual Property: Law and Policy. Second ed. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 67 et seq.

В то же время обратим внимание, что в научной литературе встречаются и иные варианты определения правового режима аккаунта в социальной сети. Так, Е. Н. Ершова приходит к выводу, что пользовательский аккаунт является сложным объектом, содержащим в себе несколько охраняемых результатов интеллектуальной деятельности, а именно мультимедийным продуктом³⁰. Е. С. Котенко относит аккаунт к числу составных произведений в смысле пункта 2 статьи 1260 ГК РФ³¹. ³⁰ Ершова Е. Н. Аккаунт в социальной сети как сложный объект интеллектуальных прав // Фундаментальные и прикладные исследования в современном мире. 2017. № 3 (18). С. 68–70.³¹ Котенко Е. С. Понятие и признаки мультимедийного продукта // Lex Russica (Русский закон). 2013. Т. 95. № 6. С. 601 и след.

Однако если мы рассмотрим все три вышеприведенных подхода к определению правовой природы пользовательского аккаунта (база данных, мультимедийный продукт, составное произведение), то увидим, что соответствующие концептуализации отражают лишь внешнюю форму аккаунта (то есть фотографию пользователя, информацию о его деятельности, интересах, жизненных ценностях и о его личности, выкладываемые им видеосюжеты в «сториз» и прочие визуальные атрибуты аккаунта). В то же время при этом, с нашей точки зрения, исследователи упускают из виду специфику современных цифровых технологий, позволяющих владельцу аккаунта не только размещать фотографии и писать посты в социальных сетях, но и «привязывать» пользовательский аккаунт к электронным средствам платежа, к личным данным (адресу электронной почты, иным данным, позволяющим идентифицировать пользователя). Наконец, немаловажно и то, что аккаунт может содержать информацию о пользователе, составляющую личную, коммерческую и иную охраняемую законом тайну. Такие специфические особенности аккаунтов как цифровых образов лица порождают вполне конкретные правовые проблемы, связанные прежде всего с наследованием аккаунтов в социальных сетях.

Общеизвестно, что в качестве объектов наследственного правопреемства отечественное гражданское законодательство определяет имущество, имущественные права и обязанности, исключая при этом из состава наследства личные неимущественные права и другие нематериальные блага (абзацы первый и третий статьи 1112 ГК РФ³²). К числу последних ГК РФ относит, среди прочего, неприкосновенность частной жизни, а также личную и семейную тайну (пункт 1 статьи 150 ГК РФ). При этом, как указано выше, аккаунт в социальной сети как цифровой образ наследодателя может содержать в себе как элементы, относящиеся к имуществу (например, денежные средства в безналичной форме на электронном кошельке пользователя социальной сети), так и элементы, являющиеся по сути нематериальными благами (например, информацию в личных сообщениях наследодателя, являющуюся по смыслу закона его личной и семейной тайной). В связи с этим возникает как теоретическая, так и прикладная по своей сути проблема: может ли аккаунт в социальной сети быть объектом наследственного правопреемства, если способен содержать в себе элементы, как входящие в состав наследства в законодательном смысле, так и не входящие в него? ³² Гражданский кодекс Российской Федерации (часть третья) от 26.11.01 № 146-ФЗ // Собрание законодательства Российской Федерации. 2001. № 49. Ст. 4552. Чтобы проиллюстрировать вышеприведенный тезис, обратимся к примеру из иностранной судебной практики.

Не так давно в Федеративной Республике Германия было рассмотрено дело, в котором впервые поднялся вопрос о правовом режиме наследования аккаунта в социальной сети.

Истцы — родители 15-летней девушки, погибшей при странных обстоятельствах, — обратились в суд с иском к социальной сети Facebook о признании за ними субъективного наследственного права на доступ к аккаунту погибшей, стремясь прояснить таким образом обстоятельства трагического случая. В ходе судебного разбирательства сторона истца заняла позицию, в силу которой аккаунт в любом случае подлежит наследованию, поскольку содержит имущество погибшей в цифровой форме, а именно денежные средства на электронном кошельке, доступ к которому «привязан» к ее логину и паролю для доступа к личной странице в Facebook. Представители ответчика возражали против заявленных требований, мотивируя свою позицию тем, что пользовательское соглашение, которое принимается пользователем при регистрации в социальной сети, содержит оговорку о том, что все данные доступа к аккаунту являются конфиденциальными, если сам пользователь не предоставит специальное разрешение на доступ к своему аккаунту третьим лицам. Кроме того, ответчик отметил, что аккаунт содержит личную информацию, составляющую тайну частной жизни погибшей, которая не подлежит раскрытию; в случае если иск будет удовлетворен, посчитал ответчик, соответствующий конституционный принцип будет нарушен.

Земельный суд города Берлина, рассматривавший данное дело по первой инстанции, удовлетворил заявленные требования³³, указав, что по смыслу части 1 § 307 и § 399 Германского гражданского уложения (Bürgerliches Gesetzbuch³⁴) права наследодателя по пользовательскому соглашению переходят к наследникам в порядке универсального правопреемства (Gesamtrechtsnachfolge). Следовательно, при таком порядке наследования разделение имущественных и неимущественных прав практически невозможно, что тем самым позволяет наследовать в соответствующем порядке аккаунты в социальных сетях³⁵. В то же время суд первой инстанции подчеркнул, что согласно части 3 § 88 Федерального закона «О телекоммуникации» (Telekommunikationsgesetz³⁶) пользовательское соглашение является обязательным для наследников, в том числе и в части, касающейся обеспечения тайны коммуникации как нематериального блага, признаваемого неотъемлемо присущим наследодателю. ³³ Landgericht Berlin, Urteil AZ. Nr. 20 O 172/15 vom 17. December 2015 // MDR 2016, 165.³⁴ Bürgerliches Gesetzbuch vom 18. August 1896 // RGBl. S. 195, 1. Januar 1900.³⁵ Lieder J. Die rechtsgeschäftliche Sukzession. Tübingen: MohrSiebeck, 2015. S. 33.³⁶ Telekommunikationsgesetz vom 22. Juni 2004 // BGBl. I S. 1190.

Рассматривая данное дело в апелляционном порядке, Высший земельный суд города Берлина не согласился с позицией нижестоящей инстанции³⁷. Ссылаясь на доктринальные источники, суд апелляционной инстанции указал, что аккаунт в социальной сети не является вещью, а представляет собой совокупность отношений между пользователем и администратором сайта, близких по своей правовой природе к обязательственным. При этом большая часть таких отношений не подлежит стоимостной оценке и, кроме того, подпадает под особую охрану в силу статьи 5 Директивы Европейского парламента и Совета Европейского союза от 12 июля 2002года № 2002/58/EC о конфиденциальности и электронных средствах связи (Directive 2002/58/EC of the European Parliament and of the Council of 12 July 2002 concerning the processing of personal data and the protection of privacy in the electronic communications sector³⁸). Положения названного акта европейского права, указал суд, равным образом возлагают обязанность по обеспечению тайны телекоммуникации и на социальную сеть, и на пользователя как стороны пользовательского соглашения. В этом смысле, учитывая, что наследодатель не уведомила Facebook о праве наследников или иных лиц на доступ к ее личному аккаунту, суд посчитал, что признание права наследования в отношении пользовательского аккаунта в данном случае невозможно. ³⁷ Kammergericht Berlin, Urteil Ges. Nr. 21 U 9/16 vom 31. Mai 2017 // FamRZ 2017, 1348.³⁸ OJEC. 2002, L 201

Впоследствии, разрешая спор в кассационном порядке, Федеральный Верховный Суд отменил постановление суда апелляционной инстанции³⁹. Высшая судебная инстанция пришла к выводу, что по смыслу положений пользовательского соглашения, на которые ссылается ответчик, недопустимость передачи данных доступа к пользовательскому аккаунту относится к периоду жизни пользователя и не касается отношений в области наследования. Тем самым, решил суд, ограничение доступа наследников к аккаунту наследодателя является неправомерным. Судом также был отклонен довод ответчика о том, что доступ наследников к пользовательскому аккаунту наследодателя нарушит тайну телекоммуникации. Федеральный Верховный Суд указал в связи с этим, что по смыслу части 2 § 2047 Германского гражданского уложения из состава наследства не исключаются материалы (в том числе в цифровой форме), касающиеся жизни наследодателя, его семьи и наследства в целом. Следовательно, правомерен в этом смысле и доступ наследников к личным данным наследодателя, зафиксированным в пользовательском аккаунте, в связи с чем ограничение такого доступа недопустимо. ³⁹ BGH, Urteil vom 12. Juli 2018 — III ZR 183/17 // BGHZ 219, 243.

Таким образом, германская судебная практика по вопросу о наследовании пользовательских аккаунтов как цифровых образов субъектов гражданского права пришла к выводам, имеющим, на наш взгляд, существенное теоретическое значение. Во-первых, немецкие суды с опорой на национальную цивилистическую доктрину однозначно квалифицировали аккаунт как совокупность обязательственных отношений, вытекающих прежде всего из пользовательского соглашения между лицом, создающим аккаунт, и администратором социальной сети⁴⁰. Следовательно, в этом смысле объектом правопреемства выступает не сам аккаунт как таковой, а зафиксированное в пользовательском соглашении право доступа к аккаунту, которое, в свою очередь, обусловливает возможность доступа наследников к имущественному содержанию аккаунта. Во-вторых, суды достоверно установили, что отделение имущественного содержания аккаунта от личного неимущественного не представляется возможным (поскольку невозможно предоставить «частичный» доступ только к имущественному содержанию аккаунта, так как при этом в любом случае необходимо предоставить доступ к аккаунту в целом), в связи с чем в контексте конституционных гарантий права наследования право на доступ к аккаунту должно переходить к наследникам в порядке универсального, а не сингулярного правопреемства. ⁴⁰ См.: Herzog S., Pruns M.Der digitale Nachlass in der Vorsorge- und Erbrechtspraxis. Bonn: Zerb Verlag GmbH, 2017. S. 5.

Отметим, что подобный подход утвердился и в других правопорядках. Так, в 2014 году в американском штате Делавэр был принят закон «О фидуциарном доступе к цифровым активам и электронным аккаунтам» (Fiduciary Access to Digital Assets and Digital Accounts Act⁴¹), положения которого распространяют правовой режим универсального правопреемства на право доступа к пользовательскому аккаунту наследодателя в социальных сетях. ⁴¹ Fiduciary Access to Digital Assets and Digital Accounts Act // 12 Del. § 5001–5007 (2014).

Из изложенного следует, что цифровой образ гражданина как субъекта гражданского права соединяет в себе имущественные и личные неимущественные начала, существующие в рамках этого образа неотделимо друг от друга. Тем самым, по нашему мнению, в отсутствие явно выраженного волеизъявления гражданина обином его цифровой образ оборотоспособен лишь применительно к его переходу к другим лицам в порядке универсального наследственного правопреемства, поскольку фиксация в цифровом образе личности ее неотделимых качеств и неотчуждаемых нематериальных благ, с нашей точки зрения, объективно препятствует возможности доступа к аккаунту других лиц, кроме наследников (сказанное, как представляется, справедливо и в отношении пользовательских аккаунтов, создаваемых в социальных сетях юридическими лицами (см.: постановление Суда по интеллектуальным правам от 16.01.20 № С01-1381/2019 по делу № А76-18877/2018). — Прим. авт.).

Обосновывая приведенное утверждение, обратимся к кассационной практике Арбитражного суда Северо-Западного округа.

В рамках дела о несостоятельности (банкротстве) гражданина кредиторами должника была подана жалоба, в которой они просили признать незаконным бездействие арбитражного управляющего, выразившееся, в частности, в том, что арбитражный управляющий уклонился от получения доступа к аккаунтам должника в социальных сетях, которые, по мнению заявителей, могут содержать информацию о его имущественном положении.

Арбитражные суды трех инстанций отказали в удовлетворении данного требования. При этом, признавая акты нижестоящих судов законными и обоснованными в этой части, арбитражный кассационный суд подчеркнул, что по смыслу пункта 9 статьи 213.9 Федерального закона от 26.10.02 № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)»⁴² данные доступа к аккаунтам должника в социальных сетях не относятся к числу сведений о его имущественном положении, которые он обязан предоставить арбитражному управляющему (постановление Арбитражного суда Северо-Западного округа от 23.10.18 по делу № А13-14168/2015). ⁴² Собрание законодательства Российской Федерации. 2002. № 43. Ст. 4190.

Тем самым, по сути, Арбитражный суд Северо-Западного округа пришел к выводу, что аккаунт в социальной сети как одна из разновидностей цифрового образа субъекта не является источником экономически значимой информации, а представляет в первую очередь выраженную в цифровой форме совокупность личных неимущественных отношений субъекта.

Затрагивая вопрос о правовом режиме цифрового образа субъекта, отметим также, что существенное значение в этом контексте имеет проблема соотношения гражданско-правовых последствий деятельности самого субъекта, использующего цифровой образ, и деятельности организатора распространения информации в сети Интернет.

Как отмечает А. К. Жарова, в силу неопределенности самого понятия «организатор распространения информации в сети Интернет» (часть 1 статьи 10.1 Федерального закона от 27.07.06 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»⁴³; далее — Закон об информационных технологиях) к ответственности за неправомерные действия в интернет-пространстве может быть привлечен не только сам субъект, совершивший их, но также и администратор доменного имени⁴⁴. ⁴³ Собрание законодательства Российской Федерации. 2006. № 31 (часть I). Ст. 3448.⁴⁴ Жарова А. К. Субъекты и объекты в интернет-пространстве. Термины и определения // Понятийный аппарат в информационном праве: Коллективная монография / Отв. ред. И. Л. Бачило, Т. А. Полякова, В. Б. Наумов. М.: Институт государства и права Российской академии наук, издательство «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2017. С. 189–190; см. также: Лазуков А. С. Организатор распространения информации в сети Интернет // Вестник УрФО. Безопасность в информационной сфере. 2014. № 2 (12). С. 38–39; Остроушко А. В. Проблемы правового регулирования общественных отношений в информационно-телекоммуникационной сети Интернет // Актуальные проблемы информационного права: Учебник / Коллектив авторов; под ред. И. Л. Бачило, М. А. Лапиной. 2-е изд., перераб. М.: Юстиция, 2019. С. 303.

Такое положение дел, на наш взгляд, обусловлено тем, что легальное понятие организатора распространения информации в сети Интернет основывается на критерии обеспечения функционирования информационной системы; последняя в силу пункта 3 статьи 2 Закона об информационных технологиях представляет собой «совокупность содержащейся в базах данных информации и обеспечивающих ее обработку информационных технологий и технических средств». Очевидно, что информационной системой является в этом смысле и сайт в сети Интернет, и, к примеру, пользовательский аккаунт, зарегистрированный на этом сайте. Следовательно, оба указанных субъекта обеспечивают функционирование информационной системы, то есть являются организаторами распространения информации в сети Интернет по смыслу Закона об информационных технологиях.

В этой связи возникает вопрос: кто из них должен нести ответственность за действия, совершенные пользователем? С одной стороны, сам факт постановки такого вопроса парадоксален в том смысле, что в ГК РФ (абзац второй пункта 1 статьи 1064⁴⁵) и правовой доктрине⁴⁶ в качестве ключевого принципа гражданско-правовой ответственности называется принцип ответственности за деяния, совершенные самим субъектом (как виновные, так и невиновные). Аналогичная позиция утвердилась и в практике Конституционного Суда Российской Федерации применительно к вопросам о гражданско-правовой ответственности субъектов интернет-коммуникации (постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 09.07.13 № 18-П «По делу о проверке конституционности положений пунктов 1, 5 и 6 статьи 152 Гражданского кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданина Е. В. Крылова»⁴⁷). С другой стороны, постановка указанного вопроса связана с возможностью пользователей сети Интернет действовать анонимно (например, оставлять комментарии на форумах интернет-сайтов, регистрация на которых происходит с использованием псевдонима). В таком контексте установить лицо, совершившее действие, за которое предусмотрено наступление гражданско-правовой ответственности, объективно не представляется возможным. В этой логике исходя из смысла статьи 10.1 Закона об информационных технологиях ответственность за действия таких лиц несет именно администратор сайта, владелец доменного имени. ⁴⁵ Гражданский кодекс Российской Федерации (часть вторая) от 26.01.96 № 14-ФЗ // Собрание законодательства Российской Федерации. 1996. № 5. Ст. 410.⁴⁶ См., например: Иоффе О. С. Ответственность по советскому гражданскому праву. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1955. С. 94; Красавчиков О. А. Юридические факты в советском гражданском праве. М.: Госюриздат, 1958; Сарбаш С. В. Элементарная догматика обязательств: Учеб. пособие / Исслед. центр частн. права им. С. С. Алексеева. М.: Статут, 2016. С. 211; Позднякова Е. А. Правовая охрана и защита прав на результаты интеллектуальной деятельности // Право интеллектуальной собственности: Учебник и практикум для академического бакалавриата / Под общ. ред. Е. А. Поздняковой. 2-е изд., испр. и доп. М.: Юрайт, 2018. С. 264–266; Шевченко Г. Н. Вина как условие гражданско-правовой ответственности в российском гражданском праве // Современное право. 2017. № 3. С. 67.⁴⁷ Российская газета. 2013. 19 июля.

Поясняя приведенную позицию, обратимся к судебной практике, в частности к известному делу № А40-97932/2015, рассмотренному в кассационном порядке Верховным Судом Российской Федерации.

Московская юридическая фирма обратилась к трем хозяйственным обществам с иском о защите деловой репутации. В обоснование заявленных требований истец указал, что на сайте, администрирование которого осуществляют ответчики, размещены отзывы интернет-пользователей, использующих для этого псевдоним, о деятельности истца. В указанных отзывах, как отметил истец, содержались сведения, порочащие его деловую репутацию, в связи с чем, учитывая невозможность привлечения анонимных субъектов к ответственности, иск был предъявлен к администраторам сайта.

Суд первой инстанции оставил заявленные требования без удовлетворения в связи с тем, что «истцом не представлено доказательств того, что пользователи... имеют какое-либо отношение к ответчикам или являются его сотрудниками» (решение Арбитражного суда города Москвы от 21.02.17). С таким подходом согласились суды апелляционной (постановление Девятого арбитражного апелляционного суда от 12.05.17) и кассационной (постановление Арбитражного суда Московского округа от 23.08.17) инстанций.

Вместе с тем принципиально иную позицию по данному вопросу принял Верховный Суд Российской Федерации. Признавая доводы кассационной жалобы истца обоснованными, Верховный Суд Российской Федерации квалифицировал поведение ответчиков в качестве деятельности, свойственной средствам массовой информации. Соответственно, в этом смысле администраторы сайта действуют в качестве редакции, которая несет непосредственную ответственность за публикуемый контент (в том числе отзывы неперсонифицированных лиц о деятельности истца). В связи с этим, отменяя принятые по делу судебные акты и направляя дело на новое рассмотрение в суд первой инстанции, Верховный Суд Российской Федерации дал указание судам квалифицировать специфику сайта, на котором были опубликованы оспариваемые материалы (определение Верховного Суда Российской Федерации от 28.03.18 № 305-ЭС17-19225).

При новом рассмотрении дела суды первой и апелляционной инстанций выполнили указания Верховного Суда Российской Федерации, квалифицировав сайт в качестве средства массовой информации, в связи с чем заявленные исковые требования были удовлетворены (решение Арбитражного суда города Москвы от 30.11.18, постановление Девятого арбитражного апелляционного суда от 08.02.19).

Таким образом, считаем, что администратор сайта как организатор распространения информации в сети Интернет может быть привлечен к гражданско-правовой ответственности за неправомерные действия неперсонифицированных (анонимных) лиц, совершенные с использованием соответствующего сайта. Основания такого подхода состоят в том, что администратор сайта самостоятельно определяет порядок пользования сайтом, в том числе процедуру регистрации, состав данных, необходимых для регистрации, и т. п. В этом смысле, допуская, к примеру, оставление на своем сайте анонимных комментариев о других субъектах, администратор сайта тем самым принимает на себя риски возможных негативных последствий в контексте статьи 10 ГК РФ, в том числе риски, связанные с гражданско-правовой ответственностью.

Обобщая все изложенное выше, мы можем сделать вывод, что основанием рассмотренных проблем является понятийно-терминологическая неопределенность гражданско-правовой доктрины и законодательства, выражающаяся в отсутствии категориальной системы, которая может однозначно отделить самого субъекта информационных отношений от его «проекций» в цифровом пространстве и от других субъектов, а также разграничить имущественное и личное неимущественное содержание данных «проекций». В этом смысле, с нашей точки зрения, необходимо для целей обозначения деятельности субъекта гражданского права в информационно-телекоммуникационных сетях использовать термин «цифровой образ».

В философии образ чаще всего понимается как форма репрезентации субъекта или объекта⁴⁸, как «форма... выражения информации, обладающая структурным соответствием с выражаемым в нем предметом и переживаемая человеком в качестве реально существующего объекта (курсив мой. — В. П.)»⁴⁹. То есть образ не замещает объект, а является формой его онтологического выражения, отражая при этом содержательные характеристики объекта или субъекта. Цифровой образ в такой логике выступает в качестве формы репрезентации субъекта информационно-телекоммуникационных отношений, обеспечивающей его деятельность в цифровом пространстве и отражающей в своем многообразии разноплановые общественные отношения с участием субъекта. Будучи формой по своей сущности, цифровой образ субъекта гражданского права предстает в качестве юридической конструкции, обеспечивающей органическую взаимосвязь социального бытия субъекта (участника общественных отношений) с нормами гражданского права. Тем самым с методологической точки зрения вопрос о цифровом образе субъекта гражданского права следует рассматривать в логике «отношение — конструкция — норма»⁵⁰, где конструкция цифрового образа обеспечивает юридическую концептуализацию субъекта и разнообразных проявлений его деятельности в цифровом пространстве. ⁴⁸ Микешина Л. А. Репрезентация: частный метод или фундаментальная операция познания? // Эпистемология и философия науки. 2007. № 1. С. 12; Рахматуллин Р. Ю., Семенова Э. Р., Хамзина Д. З. Понятие образа // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2012. № 12 (26). Ч. II. C. 169; Резников Л. О. Гносеологические вопросы семиотики. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1964. С. 81.⁴⁹ Абрарова З. Ф. Визуализированный образ в научном познании: Дис. ... канд. филос. наук. Уфа: Башкирский государственный университет, 2010. С. 35.⁵⁰ Тарасов Н. Н. Методологические проблемы юридической науки. Екатеринбург: Изд-во Гуманит. ун-та, 2001. С. 245.

Принимая во внимание многоаспектность цифровых образов одного и того же субъекта, предпримем попытку сформировать содержание гражданско-правового понятия цифрового образа субъекта гражданского права. По нашему мнению, цифровой образ субъекта гражданского права — это совокупность взаимных обязательств пользователя цифровой платформы и ее администратора, обусловленных пользовательским соглашением, обеспечивающая возможность пользователя реализовывать свою гражданскую правоспособность в различных информационно-телекоммуникационных сетях (например, заключать сделки, осуществлять передачу юридически значимых сообщений и прочее). Соответственно, цифровой образ не является самостоятельным субъектом права (поскольку эмпирически он является лишь формой его отражения). С позиции гражданско-правовой догматики цифровой образ обладает признаками результата интеллектуальной деятельности (в первую очередь базы данных). При этом цифровой образ, безусловно, не является имуществом (так как, будучи формой, он отражает лишь экономически значимую информацию, например данные для доступа к банковскому счету пользователя) или нематериальным благом (хотя и способен отражать информацию, подпадающую под охрану в качестве личной, коммерческой или иной охраняемой законом тайны). Тем самым объектом правопреемства выступает не сам цифровой образ, а именно право доступа к цифровому образу(к примеру, логин и пароль к аккаунту в социальной сети).

Подводя итог изложенному, отметим, что в информационно-технологическую эру цифровой образ становится формой, необходимой для эффективного функционирования человека. Связывая личность во всем многообразии ее стремлений, эмоциональных переживаний, ценностно-целевых установок и др. с гражданским правом, цифровой образ является связующим звеном между личностью (конкретным человеком) и лицом (субъектом гражданского права), своеобразной переходной границей между ними.

В философском смысле цифровой образ выступает необходимым элементом диалектической взаимосвязи гражданского права как формы общественных отношений с поведением конкретного человека как содержательным компонентом этих отношений. Тем самым, с нашей точки зрения, помимо традиционной юридико-научной концептуализации цифрового образа, необходимо также обращение и к философским аспектам соответствующей проблематики. Здесь важно отметить, что все право как таковое в принципе и основано на диалектике содержания и формы, поскольку нацелено на построение нормативно-правовой системы, в которой абстрактное текстуальное выражение правовых норм будет способно эффективно отражать конкретные особенности общественных отношений, соединяющих в себе равным образом как общее и закономерное, так и единичное и случайное.

Предложенное понимание цифрового образа субъекта гражданского права как юридической конструкции открывает, на наш взгляд, возможность нового рассмотрения проблемы «абстрактного» и «конкретного» человека в гражданском праве. Разумеется, предпринятая нами попытка проанализировать проблемы цифрового образа субъекта гражданского права не претендует в этом смысле на однозначное разрешение данных проблем. Однако, по нашему мнению, дальнейшее развитие концепции субъекта гражданского права в современной цивилистической доктрине объективно требует обращения к ее информационно-технологическим аспектам, и в первую очередь — к проблеме цифрового образа субъекта гражданского права.

P. S. Исследование выполнено при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований в рамках научного проекта № 18-29-16148 «Трансформация права в условиях развития цифровых технологий».